Андрей Ра – Ангел пустоши (страница 5)

— Ну, бывай, ангелочек. Спасибо за компанию.

Он пошёл к выходу, но у двери задержался. Обернулся, открыл рот — будто хотел что-то сказать. Не сказал. Махнул рукой и вышел.

Илона подошла к Аиде вплотную. Помолчала. Потом взяла её за подбородок и повернула лицом к свету.

— Значит, помогать хочешь, — произнесла она. — Это хорошо. У меня как раз есть, кому помочь.

Эпизод 3: Сосуд греха

Остаток дня Аида провела в воде и маслах. Две женщины, немолодые, молчаливые, с сильными руками, отвели её в заднюю комнату, где стояла большая медная ванна. Воду грели на жаровне и носили вёдрами; вода была мутной, с примесью глины, но тёплой. Халат — старую ткань, расползшуюся по швам, сняли и выбросили не глядя. Девушка стояла обнажённая посреди комнаты и не испытывала неудобства. Она не знала, что наготы нужно стыдиться.

Её усадили в ванну. Женщины тёрли ей спину, плечи, грудь жёсткими мочалами из кактусового волокна, с песком и золой. Грязь пустоши сходила слоями. Волосы мыли долго, расчёсывали, смазывали маслом. Аида сидела неподвижно и наблюдала. Прикосновения были грубыми, но не злыми, рабочими. Так моют вещь, которую хотят продать подороже.

Потом её вытерли и уложили на кушетку. Одна из женщин достала пасту из хны и принялась наносить узоры на ступни и ладони. Другая занялась лицом: подвела глаза углём, тронула губы краской. Она не сопротивлялась. Тело расслаблялось само, подчиняясь чужим рукам. Где-то глубоко внутри тихо работала подпрограмма С/Б — не включаясь полностью, но подготавливая оболочку к тому, для чего была создана. Кожа становилась мягче, губы ярче, взгляд глубже.

К вечеру вошла Илона. Мадам окинула Аиду взглядом и на секунду её деловое лицо дрогнуло. Перед ней сидело нечто, не существовавшее в этом мире: чистое, нетронутое, без единого шрама, без единого синяка. Кожа светилась, глаза блестели, чёрные волосы шёлком лежали на плечах. Женщина обошла вокруг, как оценщик на аукционе, и в голове её колотилась одна мысль: «Двадцать лет держу заведение, и ни разу такого товара. Шлюхи рождаются шлюхами, умирают шлюхами, а эта будто с неба упала. Хотя какое там небо, с неба падает только песок».

— Встань, — сказала хозяйка.

Аида встала. Та провела рукой по её талии, по бёдрам. Пальцы были холодными и точными, как у хирурга.

— Раздвинь ноги.

Девушка подчинилась. Женщина опустилась ниже, осмотрела, потрогала. Хмыкнула. Поднялась.

— Девственница, — произнесла мадам, скорее себе самой. — Надо же. В наше-то время.

Она мысленно усмехнулась: «Двадцать лет, и ни одной целой. Все драные, битые, мятые, как старые тряпки. А эта… будто вчера родилась. Интересно, кто тебя вырастил, дурочка? Кто-то очень старался. Для себя старался. И не уберёг».

Илона села напротив, закурила тонкую трубку с дурманящей травой. — Аида, ты была с мужчиной?

Девушка посмотрела на неё без понимания. Была? Где была? Вопрос повис в воздухе. Илона вздохнула.

— Точно. У тебя же с головой беда, — она затянулась трубкой, выпустила дым и задумалась на секунду. — Ну-ка, вспоминай. Ты помогала уже мужчинам?

— Да, — ответила Аида. — Я раз работала рукой и Заид мял мне грудь.

— И всё?

— Я справлюсь.

Хозяйка улыбнулась. Улыбка была почти тёплой, насколько вообще могла быть тёплой у женщины, продававшей людей.

«Справишься», — подумала она, выпуская струйку дыма. — «Ну конечно. Все они справляются, пока не начнут ныть. Хм. Странная. Совсем без страха. Без стыда. Смотрит как... даже не знаю, как кто. Посмотрим, что из тебя выйдет, глупышка».

— Конечно, справишься. Тут и учиться нечему. Ты, главное, не бойся. Они сами тебя научат. Они всегда сами учат, — она выпустила ещё струйку. — Ты просто лежи и делай, что говорят. Остальное тело сделает за тебя, а тело у тебя — подарок. Цветок посреди навозной кучи. Ты меня озолотишь, девочка и себя конечно тоже. Ты не понимаешь этого сейчас, но ты поймёшь. Когда-нибудь. Может быть.

Женщина говорила откровенно, без прикрас, так говорят с ребёнком или со слабоумным, не ожидая, что тебя поймут или осудят. Аида слушала. Она действительно не понимала половины, но запоминала каждое слово.

— Ты будешь моей жемчужиной, — продолжала Илона. — А жемчужину не кидают в грязь. Первый клиент у тебя будет особенный. Не шахтёр вонючий, не охранник с грязными руками. Человек достойный. Из храма. Из тех, что вечно плачут и молятся.

Мадам усмехнулась, и в усмешке этой было куда больше презрения, чем веселья.

— Святоша. Ханжа. Грехи он считает. Долги подсчитывает, а сам приходит сюда раз в месяц и платит втрое. За что, спрашивается? За то, чтоб девочка помоложе была. Почище. А где я ему в наше время чистых возьму? — Илона выпустила клуб дыма в потолок. — Но он всё равно ходит. Надеется. Двадцать лет надеется. Я ему товар, он мне деньги. И оба мы знаем, кто из нас честнее. Я хотя бы не молюсь после того, как кончаю

— Из храма? — переспросила Аида.

— Ну да. Учётом себя называет. Смешно. Учёт, как будто грехи это циферки в гроссбухе. Хотя для него, наверное, так и есть. Он их записывает, складывает, вычитает. По ночам приходит сюда и мнёт моих девочек, пока не заплачет.

Мадам покачала головой.

— Тебе не нужно это. Тебе нужно просто быть красивой и послушной. Справишься?

— Да, — кивнула собеседница. — Я хочу помогать.

Хозяйка поднялась и направилась к двери.

— Вечером придёт. Будь готова.

Учёт прибыл, когда красный фонарь уже зажгли. Снаружи, у входа, мадам Илона встретила его с притворной улыбкой. Он был высок, сух, с бритой головой и серыми, глубоко посаженными глазами. Одет в серую рясу, подпоясанную верёвкой с множеством узлов. На шее знак — круг, пустой внутри. Он не был похож на других мужчин, приходивших в заведение: ни грубости, ни жадного блеска в глазах. Держался прямо. Смотрел холодно и от этого казался особенно лицемерным.

— Учёт, — Илона чуть склонила голову. — Какая честь.

«Какая же ты мразь», — подумала она, не переставая улыбаться. — «Стоишь тут, как стервятник над падалью, весь из себя чистый и святой, а через час будешь хныкать в подушку и завязывать новый узелок».

— Мадам Илона, — голос у него был сухой, как песок. — Я слышал, у вас новый цветок.

«Она всего лишь старая сводня, но через неё Господь посылает мне испытание и наказание. Ей зачтётся.»

— Да, — хозяйка улыбнулась. — Совсем свежий. Нетронутый. Вам такое понравится.

— Не мне, — поправил собеседник. — Пастве.

— Конечно, — женщина повела его по лестнице. — Вы направляете, они платят. Я предоставляю помещение. Все в выигрыше.

— Все в долгу, — поправил её Августин. — Но долг можно оплатить.

Они достигли верха лестницы, Илона указала на дверь в конце коридора.

— Красная дверь. Не повредите товар и помните — тройная плата.

— Грех — это долг. Долг я оплачу сполна.

Мадам проводила его взглядом и, когда он отошёл достаточно далеко, сплюнула на пол. «Тварь. Святая тварь. Хоть бы ты когда-нибудь подавился своим грехом».

Учёт открыл дверь и замер на пороге. Комната была маленькой, но чистой. Масляная лампа отбрасывала мягкий свет. На кровати, застеленной белым сидела она. Босая, в простом светлом одеянии, подпоясанном на талии. Волосы чёрным водопадом стекали на плечи. Кожа — ни шрама, ни язвы, ни отметины. Глаза голубые, чистые, смотрели на него без страха и без стыда. Она не отводила взгляд. Не кокетничала. Просто смотрела.

Человек в серой рясе медленно закрыл за собой дверь.

— Кто ты? — спросил он, голос прозвучал глухо.

— Аида.

— Аида, — повторил мужчина. — Имя древнее. Языческое. Но красивое.

Он обошёл комнату, не приближаясь. Двигался медленно, как человек, привыкший к ритуалу.

— Ты знаешь, кто я?

— Нет.

Священник остановился у стены, глядя на неё через плечо. Глаза блестели в полумраке.

— Меня называют Учётом. Я веду счёт. Это моя работа. Это моё служение, — человек помолчал. — Грехи, Аида. Я считаю грехи.

Девушка не знала, что такое грехи, но слово прозвучало весомо.

— Я могу помогать, — сказала она.

— Помогать? — Августин криво усмехнулся, почти болезненно. — Да. Ты будешь помогать. Ты поможешь мне оплатить долг, — он шагнул ближе. — Подойди.

Девушка поднялась и подошла. Учёт оказался выше на голову. От него пахло сухими травами и старым пергаментом. Мужчина поднял руку и коснулся её лица так, как касаются священной реликвии: с трепетом и ужасом.

— Кожа как шёлк. Ни порока. Ни изъяна, — он говорил тихо, почти шёпотом. — Ты не человек. Ты — испытание. Ты послана, чтобы проверить меня, и я принимаю это испытание.

Пальцы скользнули по шее, по плечу, стянули ткань. Одеяние упало на пол. Аида стояла обнажённая в свете лампы, и Августин застонал сквозь зубы, как от боли.

— Господи, — выдохнул священник. — Ты ушёл, но Ты видишь. Ты видишь меня. Ты видишь её. Ты знаешь, что я делаю. И Ты молчишь.