Андрей Ра – 10 лет до черноты (страница 13)

— Прежде всего, спасибо, что пришли, — произнёс он, и его голос звучал иначе, чем на совещаниях: мягче, теплее, без командирских ноток. — Это не военный брифинг и не техническое совещание. Здесь нет правильных и неправильных ответов. Здесь нет субординации. Есть только мы — люди, которые оказались в очень трудной ситуации и пытаются с ней справиться.

Он сделал паузу, обвёл взглядом круг. Никто не отвёл глаз, даже Анника.

— Я знаю, что многим из вас трудно. Я вижу это каждый день — как врач и как человек. Я вижу это по вашим лицам, по тому, как вы едите, как вы спите, как вы смотрите в иллюминатор. Я знаю, что мы все устали. Знаю, что некоторые из вас уже не верят в спасение, — его взгляд на мгновение задержался на Софии, потом на Джаспере. — Это нормально. Это человеческая реакция на нечеловеческие обстоятельства.

— Что ты предлагаешь? — спросила Камара, и в её голосе не было ни вызова, ни скептицизма, просто желание понять.

Она наклонилась вперёд, и это движение было таким непривычным для всегда сдержанной навигатора, что Мара заметила его сразу.

— Я предлагаю говорить, — Амин развёл руками, и этот жест был почти извиняющимся, как будто он просил прощения за то, что предлагает такую простую вещь. — Просто говорить. О том, что вы чувствуете. О том, чего боитесь. О том, что помните. О том, на что надеетесь. Не для протокола. Не для отчёта. Для себя и для тех, кто сидит рядом.

— Это поможет? — спросил Джаспер.

Его рука снова потянулась к кулону, пальцы сомкнулись на серебристой цепочке. Голос прозвучал хрипло, он откашлялся. В его глазах мелькнуло что-то, что Мара не видела в них с момента катастрофы. Надежда? Или отчаянное желание поверить?

— Поможет, — твёрдо сказал Карим. — Не решит проблему чёрной дыры. Не заменит расчёты Софии или ремонт Лиама. Но поможет нам остаться людьми. А это — самое важное, что у нас есть.

В зале повисла тишина, но это была не та напряжённая тишина, что царила на совещаниях. Это была тишина ожидания, как перед грозой, когда воздух сгущается и всё замирает в предчувствии.

Лиам поёрзал на стуле. Потом ещё раз. Потом резко выдохнул так, будто перед прыжком в воду.

— Я хочу начать первым, — сказал он.

Все повернулись к нему. Мара увидела, как удивлённо приподнялась бровь Софии, как Джаспер перестал теребить кулон, как Анника чуть наклонила голову — её обычный жест внимания.

— Я... — Чен осёкся и рассмеялся, нервно, коротко, совсем на себя не похоже. — Чёрт. Я думал, будет легче. Я репетировал. В душе. Как дурак.

— Ты не дурак, — мягко сказал Карим. — И репетировать не нужно. Просто начни. С любого слова.

Инженер глубоко вздохнул и сцепил руки в замок — Мара заметила, как напряглись пальцы

— Вы все знаете меня как оптимиста, — начал он с нервной усмешкой. — Как человека, который всегда говорит «мы справимся». Который улыбается и шутит даже тогда, когда всё идёт к чертям и это правда — я всегда так говорю. Я так думаю. Я правда верю, что мы найдём выход. Но...

Инженер замолчал. Тишина висела долгой, тягучей паузой. Мара заметила, как Лиам перевёл взгляд на голографический луг и задержал его там, на колышущейся траве. Его кадык дрогнул, он сглотнул.

— Но есть и обратная сторона, — продолжил китаец наконец, и голос его стал ниже, глуше. — Каждую ночь, когда я ложусь спать, я вижу одно и то же. Шанхай. Мой дом. Улицу, на которой я вырос — старый квартал, там ещё пахло жареным маслом и специями. Маленькую лапшичную на углу — «дядюшка Ван», он готовил лучшую лапшу в городе, я не преувеличиваю, я проверял, я объездил полмира и не нашёл ничего похожего.

Инженер говорил, и его руки ожили, они рисовали в воздухе улицу, лавку, дымящиеся миски.

— И моих родителей. Они стоят на пороге нашего дома и машут мне. Отец держит маму за плечи… у неё всегда слабые колени, она не могла долго стоять, и они улыбаются. Они всегда улыбались, даже когда было трудно, а я улетаю от них в небо, и они становятся всё меньше и меньше, и меньше...

Его голос дрогнул и сорвался. Лиам замолчал и закрыл лицо ладонями — не театрально, а как-то по-детски, будто прячась от мира. Его плечи затряслись. Мара услышала, как он судорожно втягивает воздух сквозь пальцы.

Джаспер отвёл взгляд. София замерла. Анника перестала дышать, её палец застыл на полпути к колену. А Карим просто сидел и ждал. Он не бросался утешать — он знал, что иногда слова должны выйти сами.

— Они не прошли отбор, — выдавил Чен, отнимая руки от лица, его глаза покраснели, но он не вытирал их. — Ни по возрасту, ни по здоровью. Отец сказал: «Сынок, это твой шанс. Лети. Мы будем смотреть на звёзды и знать, что ты там». А мама просто плакала. Молча. Она всегда плакала молча, чтобы не расстраивать нас.

Он снова замолчал, уставившись в пол. Его руки безвольно лежали на коленях, ладонями вверх — жест капитуляции.

— Я не рассказывал это никому, — сказал он тихо. — Потому что я — оптимист. Потому что я — инженер. Потому что моя работа — чинить вещи, а не плакать. Я не имею права расклеиваться. Если я расклеюсь, кто будет чинить корабль? Но иногда... — его голос снова дрогнул. — Иногда я просыпаюсь среди ночи и не могу дышать. Как будто чёрная дыра уже здесь, уже затянула меня, и нет никакого выхода. Как будто я уже умер, а они… они остались там, на Земле, и даже не знают, что со мной случилось.

Говоривший замолчал и опустил голову. Его плечи опустились, с них будто свалилась невидимая тяжесть.

Карим дал тишине побыть ещё несколько секунд. Потом поднялся, медленно, без резких движений, — подошёл к Лиаму и просто положил руку ему на плечо. Не как врач, как друг.

— Спасибо, Лиам, — сказал он. — Это было смело.

— Смело? — переспросил инженер, поднимая глаза, его лицо было мокрым, но он уже не прятался. — Мне кажется, я просто расплакался перед всеми как ребёнок.

— Именно это и есть смелость, — доктор сжал его плечо и отпустил. — Показать свою уязвимость труднее, чем починить двигатель. Ты знаешь это и теперь мы все это знаем.

Амин вернулся на своё место и обвёл взглядом круг.

— Кто хочет следующим?

Повисла пауза, долгая, наполненная. Не неловкая, а какая-то задумчивая, как будто слова Лиама всё ещё висели в воздухе, и каждый примерял их к себе.

София пошевелилась. Сначала Мара заметила, как её рука скользнула по ткани комбинезона — нервный жест, которого она никогда раньше не замечала у навигатора. Потом Камара подняла руку. Формально, как на уроке, жесть, что был как характеристика гречанки. Джейд увидела, что её пальцы чуть дрожат.

— Я хочу сказать, — произнесла Камара своим обычным ровным голосом, но что-то в нём изменилось: он звучал на тон выше, на полтона напряжённее. — Потому что я, вероятно, та, кого здесь понимают меньше всего.

Джаспер перестал теребить кулон. Анника чуть повернула голову в сторону навигатора.

— Вы все считаете меня холодной, — продолжала гречанка. — Бесчувственной. Машиной для расчётов, — она говорила это не обвиняя, а констатируя, но в её голосе проскользнула нотка, которую Мара не смогла сразу распознать. Горечь? Усталость? — Я знаю это. Я слышала, как меня называют «ледяной королевой». Да, Джаспер, я слышала, и не надо извиняться, — говорившая выставила ладонь, останавливая его попытку возразить. — Это не оскорбление… это утверждение факта. Я действительно редко показываю эмоции.

Навигатор замолчала. Её пальцы, лежащие на коленях, сжались в кулаки — медленно, почти незаметно. Мара заметила, как напряглись суставы.

— Но то, что я не показываю эмоций, — сглотнув, продолжила София, — не означает, что я их не испытываю, — Камара говорила медленно, тщательно подбирая слова, как будто каждое стоило ей усилия. — Когда капитан Торрес умер... я не плакала. Я не кричала. Я не била кулаками в стену, как, наверное, хотелось бы. Я молча просчитывала траекторию падения. Это то, что я умею. Это то, что я делаю. Но внутри...

Она подняла руку и прижала ладонь к груди — к тому месту, где билось сердце. Жест был таким неожиданно человеческим, что у Мары сжалось горло.

— Внутри у меня была пустыня. Выжженная. Мёртвая. Я чувствовала себя так, будто что-то вырвали из меня с корнем, но я не могла понять, что именно и до сих пор не могу, — говорившая опустила руку, кулаки на коленях разжались, пальцы распрямились, легли плоско. — Это не отсутствие чувств. Это... неспособность их выразить. Это другое.

— Алекситимия, — тихо сказал Карим.

София кивнула. Её губы дрогнули, то ли попытка улыбнуться, то ли попытка сдержать что-то другое.

— Вы знаете. Конечно, вы знаете. Вы — врач, — она перевела дыхание. — Это не болезнь. Это особенность. Я родилась такой. В детстве я не понимала, почему другие дети плачут или смеются над тем, что мне кажется обычным. Почему моя мама обижалась, когда я не реагировала на её объятия, — Камара оторвала взгляд от своих рук и посмотрела на голограмму луга. — Я научилась жить с этим. Научилась имитировать реакции, которые от меня ждут. Улыбаться, когда нужно улыбаться. Хмуриться, когда нужно хмуриться. Это как... как носить маску, и маска стала моим лицом.

Навигатор замолчала. Её взгляд всё ещё был прикован к лугу, к колышущейся траве, к жёлтым пятнам одуванчиков.

— Но сейчас...

Её голос дрогнул. Впервые. Мара, да и остальные сидевшие полукругом не верили своим ушам.