Андрей Ра – 10 лет до черноты (страница 15)

— Нет, — мягко произнёс Карим, он покачал головой медленно, тяжело. — Не глупо. По-человечески.

Джаспер кивнул, не поднимая глаз. Его ладонь всё ещё была прижата к груди, туда, где под тканью комбинезона лежал кулон с голограммой сестры.

Мара смотрела на него и впервые за всё время увидела не шутника, не связиста, не человека, который прячется за маской иронии. Она увидела мальчика, который потерял сестру. Который накричал на неё перед разлукой и теперь нёс эту вину через всю галактику, через десятки световых лет пустоты, через бездну, у которой нет конца.

— Она простила тебя, — вдруг сказала Анника.

Все повернулись к ней. Техник всё ещё сидела в своём углу, но теперь её глаза были устремлены прямо на Джаспера — не мимо, не сквозь, а прямо на него.

— Что? — переспросил он, поднимая голову, его голос дрогнул.

— Твоя сестра. Она простила тебя, — голос Вейкко звучал тихо, но уверенно, так же, как когда девушка докладывала о состоянии систем корабля. — Эшли дала тебе кулон. Она пришла к твоей двери и ждала — час, два, ты сам сказал. Она не стала бы этого делать, если бы не простила. Люди не ждут под дверью тех, кого не простили.

Джаспер смотрел на неё долго, очень долго. Его лицо менялось — недоверие, надежда, боль, снова надежда. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Просто сидел и смотрел на Аннику, а она смотрела на него не отводя глаз, не прячась. Потом он улыбнулся. Слабо, едва заметно, дрожащими губами, но это была настоящая улыбка.

— Спасибо, Анника, — прошептал он. — Спасибо.

Финка кивнула, коротко, один раз и снова перевела взгляд на голограмму луга.

Карим посмотрел на Мару.

Норвежка знала, что этот момент наступит. Знала, что после всех признаний, после всех откровений — Лиама с его родителями, Софии с её стеклянной стеной, Анники с её запертыми словами, Джаспера с его сестрой — очередь неизбежно дойдёт до неё, но всё равно оказалась не готова. Её ладони вспотели; Джейд вытерла их о колени, но это не помогло. Сердце колотилось где-то в горле.

— Мара? — мягко произнёс Карим. — Ты хочешь что-нибудь сказать?

Женщина хотела отказаться. Слова уже вертелись на языке: «Я в порядке, давайте сосредоточимся на других». Старая привычка, въевшаяся в подкорку за двенадцать лет службы. Капитан не показывает слабости. Командир не плачет. Лидер держит удар. Но что-то удержало её. Может быть, красные глаза Лиама — он всё ещё вытирал их рукавом, не стесняясь. Может быть, сутулые плечи Джаспера — он до сих пор прижимал ладонь к груди, там, где лежал кулон сестры. Может быть, тот факт, что даже Анника, молчаливая Анника, смогла найти слова и даже ударила кулаком по колену от избытка чувств. Если они смогли — почему она не может?

Мара набрала воздуха. Выдохнула. Её пальцы коснулись серебристых знаков различия на воротнике — привычный жест, Джейд ловила себя на нём всё чаще и чаще.

— Я... — начала она и остановилась.

Тишина была полной, но не давящей. Никто не торопил. Лиам перестал тереть глаза. Джаспер оторвал ладонь от груди. София подалась вперёд на своём стуле, на какой-то ничтожный сантиметр, но норвежка заметила. Анника просто смотрела на неё своими светло-голубыми глазами, и в них было что-то, чего никто никогда раньше не замечал. Понимание? Поддержка? Что-то родственное.

— Я не сменила знаки различия, — сказала Мара, и её голос прозвучал глухо, сама не узнала его. — Вы все знаете это. Вы видите это каждый день. Вот эти шевроны старшего помощника у меня на воротнике, — женщина коснулась пальцами холодного металла. — И вы, наверное, думаете, что это просто формальность. Что это не важно. Что это просто нашивка.

Мара Джейд замолчала. Её пальцы всё ещё сжимали знак различия.

— Это важно, — сказала женщина тише. — Для меня — это самое важное. Важнее, чем двигатели, чем манёвры, чем расчёты Софии. Потому что сменить эти шевроны означает признать. Признать, что Торрес мёртв. Окончательно. Бесповоротно. Что он не вернётся, не встанет с кресла, не скажет своим низким голосом с этим его испанским акцентом: «Мара, я беру командование на себя, можешь отдохнуть».

Помощница капитана оторвала пальцы от знаков различия и сжала руки в замок на коленях. Суставы хрустнули.

— Я всё ещё жду его, — сказала она. — Каждое утро, когда я захожу на мостик, я на секунду задерживаю дыхание. Я ожидаю увидеть его там. В капитанском кресле. С этой его полуулыбкой. С чашкой кофе в руке… он всегда пил кофе перед вахтой, вы знали? Крепкий, чёрный, без сахара. Он говорил, что сахар — для слабаков, — женщина усмехнулась, дрожащей, невесёлой усмешкой. — И я... я не могу перестать ждать. Год прошёл, а я всё ещё жду. Каждое утро.

Она разжала руки и снова сжала их. Её ногти впились в ладони — она почувствовала боль и была благодарна ей. Боль возвращала в реальность.

— Я любила его, — сказала Мара.

Эти слова повисли в воздухе. Простые. Тихие. Окончательные. Джейд никогда не произносила их вслух. Даже себе. Даже в пустой каюте, глядя на голографического Ван Гога над койкой.

— Я любила его двенадцать лет. С первого года на «Копье». С того момента, как он вошёл в отсек — молодой, красивый, уверенный, чёрные волосы, седина на висках, — и сказал: «Кто здесь старший помощник? Мне сказали, что у меня будет лучший помощник во всём флоте». Я тогда подумала: «Какой самоуверенный тип», — норвежка усмехнулась, но усмешка тут же погасла. — А потом... потом я узнала его. Узнала, каким он был на самом деле. Не просто командиром — человеком. С его страхами. С его болью. С его одиночеством. Я видела, как он смотрит на звёзды, когда думает, что никто не видит. Я слышала, как он говорит во сне — зовёт жену, зовёт сына. Я знала его. Я знала его лучше, чем кто-либо… и полюбила.

Её пальцы разжались. Женщина подняла руки и прижала ладони к лицу — не чтобы спрятаться, а чтобы удержать что-то внутри, что-то, что грозило вырваться наружу.

— Я никогда не говорила ему. Ни разу. Двенадцать лет — и ни разу! Я говорила себе: «Не сейчас. Не время. Он капитан, я помощник. Это неправильно. Это нарушение субординации. Скажу потом, когда всё закончится, когда мы долетим, когда...» — Джейд всхлипнула. — Все эти «когда». Все эти чёртовы «когда», а теперь он мёртв…

Мара опустила руки. Её лицо было мокрым, но она не вытирала слёз. Они текли по щекам, капали на серый комбинезон, оставляя тёмные пятна на ткани. Ей было всё равно.

— Он оставил мне сообщение на планшете, — продолжила женщина глухо. — Я нашла его через несколько месяцев после катастрофы. Личное сообщение. Не официальное… то, официальное, было коротким, формальным, а это... это было другое. Он написал, что тоже любил меня. Что я была для него светом. Что он был слишком труслив, чтобы сказать об этом, — Мара всхлипнулa снова, и её плечи затряслись. — Мы оба были трусливы. Мы оба ждали. Двенадцать лет ждали, а теперь он мёртв, а я сижу здесь и говорю вам это, а ему уже никогда не скажу. Никогда…

Женщина замолчала, её плечи тряслись, она не пыталась сдерживаться, сил не осталось.

— Ты говорил, что Торрес был одинок, — заговорила вновь норвежка, поднимая глаза на Карима. — Что он нёс всё в себе. Что одиночество убило его. Я помню каждое твоё слово, — Джейд обвела взглядом круг людей — Лиама с его всё ещё красными глазами, Софию с её стеклянной стеной, Джаспера с кулоном сестры под комбинезоном, Аннику с её прорванной плотиной. — Я не повторю его путь. Я не могу. Я не хочу. Поэтому я здесь. Поэтому я говорю это вам. Потому что я больше не хочу быть одна.

Говорившая замолчала. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как вода капает в гидропонном саду тремя палубами ниже. Карим встал. Медленно, торжественно — как встают не перед пациентом, а перед кем-то, кто только что совершил самый трудный поступок в своей жизни.

— Ты не одна, Мара, — проговорил он своим мягким голосом, от которого сразу становилось легче. — Ты слышишь? Ты не одна.

Амин подошёл к ней и опустился на колени, как перед Анникой несколькими минутами раньше. Взял её руки в свои — тёплые, большие, надёжные. От него пахло антисептиком и чем-то ещё, может быть, тем самым чаем с мятой, который он заваривал в медотсеке.

— Ты не одна, — повторил врач. — И ты не Торрес. Ты здесь. Ты говоришь. Ты чувствуешь. Ты позволяешь нам быть рядом. Этого достаточно. Этого более чем достаточно.

Лиам встал. Просто встал, подошёл к Маре и положил руку ей на плечо, как до этого положил на плечо Софии. Ничего не сказал. Слова были не нужны. Его ладонь была тёплой и слегка шершавой от въевшейся технической смазки.

София поднялась следом. Она не касалась Мары, она всё ещё не умела этого делать, прикосновения всё ещё были для неё чужим языком, но она встала рядом. Ближе, чем обычно. Нарушив свою собственную невидимую границу. Просто стояла. Просто была.

Джаспер, всё ещё сжимая кулон под комбинезоном, подошёл и встал за спиной Карима. Его лицо было мокрым, но он улыбался — слабо, дрожаще, но улыбался. Настоящей улыбкой, не маской.

И Анника. Анника, которая никогда ни к кому не прикасалась, встала со своего стула в углу, подошла медленно, неуверенно. Остановилась в шаге от Мары. Замерла, как будто решала сложнейшее уравнение. Потом, после долгой, бесконечной паузы, протянула руку и коснулась её плеча — легко, едва ощутимо, как крыло бабочки. И тут же отдёрнулa, словно обжёгшись. Но этого было достаточно. Этого было более чем достаточно.