Андрей Ра – 10 лет до черноты (страница 14)

— Сейчас мне впервые в жизни хочется плакать… кричать... по-настоящему, — продолжила говорить София. — Не потому что так положено, не потому что этого ждут, а потому что мне больно. Мне настолько больно, что я не могу дышать. И я не могу. Я просто не могу заплакать, — она замолчала и подняла взгляд к потолку, крепко зажмурившись. — Это как стоять за стеклянной стеной и видеть, как мир рушится, но не иметь возможности коснуться его. Кричать и не слышать собственного голоса.

Камара замолчала. Её руки снова сжались в кулаки, но теперь она прижимала их к груди, как будто пыталась удержать что-то, что рвалось наружу.

Лиам, который всё это время сидел, вытирая глаза рукавом, вдруг потянулся к ней. Медленно, осторожно, как к дикому животному, которое может испугаться. Его ладонь легла на плечо Софии, легко, едва касаясь. Навигатор вздрогнула. Замерла. Но не отдёрнулась.

— Ты не одна за этой стеной, — сказал Чен тихо. — Мы тоже здесь. Просто чуть ближе к выходу.

Никто не засмеялся. Шутка была слишком серьёзной для смеха. Но София медленно, очень медленно подняла свою руку и накрыла ею ладонь Лиама. Всего на секунду и этого было достаточно.

— Спасибо, София, — сказал Карим, глаза у него блестели от влаги. — Это было важно. И для тебя, и для всех нас.

После Софии тишина стала другой — мягче, глубже. Как будто первые два признания пробили брешь в невидимой стене, разделявшей людей, и теперь через эту брешь сочилось что-то: тепло, свет, нежность.

Джаспер потянулся к графину, налил себе воды, сделал глоток. Его рука заметно дрожала.

— Я, — произнесла Анника.

Это было так неожиданно, что Джаспер поперхнулся и закашлялся. Лиам уронил руку с плеча Софии. Даже Карим, казалось, на мгновение потерял своё профессиональное спокойствие. Анника никогда не заговаривала первой. Никогда.

Она сидела в своём углу, прямая как струна, и смотрела на голографический луг. Её большой палец снова начал отбивать ритм по колену — раз-два-три, раз-два-три.

— Я хочу рассказать, почему я молчу, — сказала она, голос звучал ровно, но очень тихо, так тихо, что Маре пришлось податься вперёд, чтобы расслышать. — Это не потому, что мне нечего сказать. Это потому, что слов слишком много.

Она замолчала. Джейд и остальные ожидали, что на этом всё и закончится. Анника часто ограничивалась одной фразой, но Вейкко продолжила, и каждое слово выходило из неё с усилием, как будто она вытаскивала гвозди из дерева.

— Когда я была маленькой, я говорилa. Много. Слишком много. Мама рассказывала, что я начала говорить раньше, чем ходить. Я могла болтать часами, обо всём подряд: о птицах, о звёздах, о том, как работает тостер, — она запнулась, и Мара увидела, как уголок её губ дрогнул то ли в улыбке, то ли в гримасе. — Но людям это не нравилось. Они говорили: «Тише, Анника. Успокойся. Не кричи. Не говори так быстро. Не говори так много. Помолчи хоть минуту». И я научилась. Я научилась молчать. Сначала минуту. Потом час. Потом день.

Финка перевела дыхание. Её руки, лежащие на коленях, перевернулись ладонями вверх — жест открытости, которого Мара никогда у неё не видела.

— Это было трудно. Очень трудно. Потому что внутри меня слова продолжали расти. Они накапливались, как вода за плотиной, но я не выпускала их и со временем я привыкла. Я научилась молчать так хорошо, что теперь мне трудно перестать.

Вейкко подняла глаза и посмотрела на свои руки — тонкие, с длинными пальцами, с въевшейся технической смазкой под ногтями. Техник потёрла один палец другим — привычный жест, который Мара видела сотни раз, но теперь он приобрёл новый смысл.

— Но здесь, на Авроре, молчание — не проблема. Здесь никто не говорит мне «успокойся». Здесь я могу просто быть. Делать свою работу. Слушать корабль. И этого достаточно. — девушка помолчала. — Почти.

Говорившая подняла глаза на Карима, потом перевела взгляд на Мару, потом — на всех остальных и в её светло-голубых глазах женщина увидела что-то, что редко там появлялось. Страх? Или надежду? Или и то, и другое?

— Почти, — повторила Анника. — Потому что иногда я думаю: что, если мы умрём? Что, если чёрная дыра поглотит нас, и никто так и не узнает, что я хотела сказать? Что, если все мои слова — все те слова, которые я копила годами, — останутся здесь, внутри меня, и растворятся вместе с кораблём? Это...

Техник замолчала. Её руки сжались в кулаки. А потом она сделала то, чего никто никогда не видел ранее за ней: Анника Вейкко ударила кулаком по колену — один раз, резко, отчаянно.

— Это страшно! — выкрикнула девушка, и её голос сорвался. — Это очень, очень страшно!

В зале стало тихо — так тихо, что Мара слышала собственное сердцебиение. Анника замерла, будто испугавшись собственного крика. Медленно, очень медленно она разжала кулаки и снова положила руки на колени, ладонями вниз. Её дыхание сбилось — она дышала часто и неглубоко, как после бега.

— Вот, — почти прошептала девушка. — Я сказала.

Карим встал. Не быстро, не резко — плавно, как поднимается солнце. Он подошёл к Аннике, не вплотную, на расстоянии вытянутой руки, давая ей пространство, и опустился на корточки, чтобы его глаза оказались на одном уровне с её глазами.

— Этого достаточно, Анника, — сказал он. — Больше, чем достаточно. Ты слышишь? Ты сказала. Ты пробила плотину. И мы услышали. Мы все услышали.

Финка посмотрела на него. Потом на свои руки. Потом — медленно, очень медленно — её губы раздвинулись в улыбке. Неловкой, неуверенной, кривоватой. Но это была настоящая улыбка.

— Спасибо, — прошептала она.

Карим кивнул и вернулся на своё место. Анника снова замерла, глядя на голографический луг, но что-то в ней изменилось: плечи чуть опустились, пальцы перестали отбивать ритм.

Джаспер заговорил без приглашения. Он просто начал, глядя не на кого-то конкретного, а куда-то в пол, в точку между стульями, где не было ничего, кроме серого металлического покрытия. Его голос звучал глухо, будто через толщу воды.

— Я не видел сестру перед отлётом, — сказал он, его рука привычно потянулась к кулону, вытащила его из-под комбинезона, пальцы сжали серебристый кружок. — Ну, то есть видел в последний раз, за день до старта, но не попрощался. Не по-настоящему. Я был зол. Очень зол. Она прошла все тесты, все отборы, все медицинские комиссии — она была лучшей из нашей группы, я не преувеличиваю. Её взяли бы на любой корабль, на любую миссию, а в последний момент она сказала: «Я остаюсь».

Он замолчал. Пальцы сжимали кулон так сильно, что побелели суставы. Мара видела, как пульсирует жилка на его виске.

— Я орал на неё, — продолжил он тише. — Кричал. Сказал, что она дура. Сказал, что она предаёт семью, предаёт меня, предаёт всё, ради чего мы работали. Сказал... — парень запнулся и провёл ладонью по лицу, растирая глаза — резко, почти грубо. — Я сказал, что видеть её не хочу… что она для меня умерла в тот день.

Джаспер замолчал. В зале повисла такая тишина, что Маре казалось — она слышит, как бьётся его сердце.

— Я не должен был этого говорить, — прошептал он. — Это было самое худшее, что я мог сказать. Самое жестокое. Я понял это в ту же секунду, как слова вылетели. Увидел её лицо, — Кейн поднял глаза и посмотрел прямо перед собой, но взгляд был отсутствующим, устремлённым в прошлое. — Она не заплакала. Эшли никогда не плакала, она была сильнее меня, но что-то в её глазах... погасло. Как будто я выключил свет. Как будто я убил что-то живое внутри неё.

Парень открыл кулон. Внутри была крошечная голограмма — двое детей, веснушчатые, смеются на пляже. Мара увидела, как по лицу Джаспера пробежала тень улыбки — и тут же исчезла, смытая новой волной боли.

— Эшли дала мне это в день отлёта, — сказал австралиец. — Пришла в мою каюту. Я не хотел открывать дверь. Слышал, как она стучит, но не открывал. Думал, уйдёт, а она стояла и стояла — час, два, я не знаю сколько. Когда я наконец открыл, она молча вложила кулон мне в ладонь, сжала мои пальцы вокруг него и ушла. Даже не посмотрела. А я... я швырнул его в угол каюты, забыл. Нашёл уже на орбите, когда разбирал вещи. Сидел, смотрел на эту голограмму и плакал. Впервые с детства

Кейн захлопнул кулон и сжал его в кулаке. Его плечи тряслись, он плакал, беззвучно, не вытирая слёз. Они катились по его веснушчатым щекам и капали на серый комбинезон.

— Она была права, — выдавил Джаспер. — Земля умерла, но она умерла дома. А мы... мы летим к звёздам, которых никогда не достигнем. Я не знаю, кто из нас сделал правильный выбор. Может быть, она. Может быть, я. Может быть, никто.

Он поднял голову и посмотрел на Карима. Его лицо было мокрым, глаза красными, но он не отводил взгляда.

— Ты думаешь о ней? — спросил доктор мягко.

— Каждый день, — парень разжал кулак и посмотрел на кулон в своей ладони, маленький серебристый кружок, в котором поместилась целая жизнь. — Каждую ночь перед сном я открываю его и говорю: «Прости, Эшли. Я был дураком. Я был последним дураком». А потом закрываю и пытаюсь уснуть. Иногда получается. Чаще нет.

Говоривший убрал кулон обратно под комбинезон и прижал ладонь к груди, туда, где он лежал. Его пальцы чуть заметно дрожали.

— Я никому этого не рассказывал, — сказал он. — Думал, что если расскажу, станет только хуже. Что слова сделают это настоящим. А пока я молчу — это как будто не совсем правда. Глупо, да?