Андрей Ра – 10 лет до черноты (страница 12)

И я подумал: а правильно ли мы делаем? Имеем ли мы право улетать? Имеем ли мы право оставлять всё это — умирать? Я не знаю ответа, но я знаю, что обратного пути нет».

Норвежка отложила планшет и долго сидела в тишине. Торрес тоже искал надежду. Тоже пытался найти смысл в том, что они делают и не нашёл или нашёл, но недостаточно. Он был хорошим капитаном, но он был одинок и одиночество убило его раньше, чем чёрная дыра.

«Я не повторю его ошибку», — сказала себе Джейд.

Она включила коммуникатор.

— Карим, это Мара. Ты говорил про групповые сеансы. Я хочу, чтобы первый был завтра, и я приду.

Глава 6. Групповой сеанс

Медицинский отсек «Авроры» никогда не был рассчитан на групповую терапию. Когда корабль проектировали на орбитальных верфях Земли, его создатели исходили из предположения, что двадцать четыре члена бодрствующего экипажа — это профессионалы высочайшего уровня, прошедшие многолетнюю психологическую подготовку и способные справляться со стрессом самостоятельно. Максимум, что предусматривалось — индивидуальные консультации с бортовым врачом, и то в случае крайней необходимости. Никто не предполагал, что этим профессионалам придётся провести десять лет в гравитационном захвате чёрной дыры. Никто не предполагал, что капитан застрелится в первые часы катастрофы. Никто не предполагал, что групповые сеансы психологической поддержки могут стать такой же рутиной, как проверка систем жизнеобеспечения.

Карим Амин, впрочем, подошёл к делу со свойственной ему обстоятельностью. Он переоборудовал реабилитационную зону медицинского отсека, ту самую, где обычно проходили посткриогенное восстановление, в некое подобие терапевтического пространства. Убрал медицинские кушетки и диагностические мониторы, заменив их обычными стульями, расставленными кругом. В центре поставил небольшой столик с графином синтетической воды и стаканами. На стены повесил голографические репродукции земных пейзажей. Он включал их по очереди, чтобы создать у людей иллюзию открытого пространства, которого им так не хватало в металлических коридорах.

Сегодня на голограммах был луг. Зелёный, бескрайний, с жёлтыми пятнами цветущих одуванчиков и синей полоской неба на горизонте. Настоящая Земля — не та, мёртвая, оставшаяся в десятках световых лет, а та, из снов, из воспоминаний, из детства. В углу голограммы ветер слегка колыхал траву, едва заметно, но достаточно, чтобы создать ощущение жизни.

Джейд вошла первой. Она специально пришла за пятнадцать минут до начала, чтобы освоиться, привыкнуть к пространству. При виде голографического луга норвежка замерла на пороге, её рука сама собой потянулась к дверному косяку, пальцы сжали холодный металл. Запахло чем-то... нет, не запахло, конечно, вентиляция «Авроры» не умела имитировать запахи, но ей показалось, что она чувствует аромат скошенной травы. Тёплой, летней, нагретой солнцем. Женщина тряхнула головой, отгоняя наваждение, и вошла. Она не любила групповые мероприятия. Она вообще не любила быть среди людей без чётко определённой цели: совещания, брифинга, оперативного плана. Просто сидеть в кругу и говорить о чувствах казалось ей чем-то противоестественным, почти неприличным, как стоять голой перед незнакомцами. Но Мара обещала Кариму и обещала себе.

Доктор уже был там — проверял расстановку стульев, хотя расставлять их было не нужно: полукруг был идеально ровным, Карим постарался, поправлял их на миллиметр-другой, и Мара поняла, что тот волнуется. Волнуется не меньше, чем она сама.

— Ты рано, — сказал Амин, оборачиваясь, и его бородатое лицо осветилось тёплой улыбкой.

— Ты тоже.

— Я всегда рано. Это моя работа, — врач жестом пригласил её садиться. — Выбирай любое место. Сегодня нет субординации. Только круг.

Джейд выбрала стул ближе к двери — не из страха, а из привычки всегда держать выход в поле зрения. Старая военная привычка, въевшаяся в подкорку за двенадцать лет службы. Женщина села, положила руки на колени, потом убрала их, скрестила на груди, потом снова опустила. Поймала себя на мысли, что нервно постукивает носком ботинка по полу, и заставила себя замереть.

— Сколько человек будет? — спросила она.

— Все, кто захочет. Я разослал приглашение, но обязаловки нет. Групповая терапия работает только тогда, когда люди приходят добровольно.

— А если никто не придёт?

— Придут, — Карим налил себе стакан воды из графина, сделал глоток. — За год я достаточно изучил наш экипаж, им нужно выговориться. Просто они пока об этом не знают.

Первым из офицеров пришёл Лиам. Инженер вошёл своей обычной стремительной походкой, но у двери резко замедлился. Оглядел зал, голографический луг на стенах, круг стульев и его лицо на мгновение стало растерянным, почти детским. Он провёл ладонью по взъерошенным волосам, отчего они встали дыбом ещё больше.

— Ух ты, — воскликнул инженер. — А я думал, тут будут кушетки. Как у психоаналитиков в старых фильмах. Знаете, ложишься так, смотришь в потолок, а он тебе: «Расскажите о своей матери».

— Кушетки остались в прошлом веке, — отозвался Карим, и в его голосе промелькнула смешинка. — Садись, Лиам. Выбирай любое место.

Чен выбрал стул напротив Мары. Сел, сложил руки на коленях, потом убрал их, потянулся к графину, налил себе воды, сделал глоток, поставил стакан обратно, снова сложил руки. Его обычная энергия, такая уместная в техническом отсеке, здесь казалась избыточной, почти лихорадочной. Мара видела, как его пальцы выбивают дробь по колену — быстро, нервно.

— Я никогда не был на групповой терапии, — признался он внезапно. — В Шанхае это было не очень принято. Моя бабушка говорила: «Лиам, не выноси сор из избы». А на флоте...

— На флоте принято всё держать в себе, пока не взорвёшься, — закончил доктор. — Я знаю. Поэтому мы здесь.

Следом пришла София. Навигатор, как всегда, двигалась бесшумно, казалось, она не шла, а скользила. Она замерла в дверях, и её острый взгляд обвёл зал: стулья, голограммы, лица. Мара заметила, как на мгновение задержался взгляд Камары на луговых цветах. Что-то дрогнуло в её лице, едва уловимо, как рябь на воде и тут же исчезло.

Гречанка не выглядела удивлённой или неловкой. София просто оценила обстановку, кивнула Кариму, выбрала место между Лиамом и дверью и села, выпрямив спину так, будто находилась на официальном приёме, а не на групповой терапии на обречённом корабле.

— Голограммы — хорошая идея, — сказала она ровным голосом. — Луг. Он настоящий или синтезированный?

— Настоящий, — ответил Амин. — Снято в Альпах за два года до старта. Один из последних архивов Европейского географического общества.

— Хорошо, — навигатор чуть склонила голову, рассматривая изображение. — Фальшивка была бы заметна. У синтезированных изображений неправильная текстура травы на среднем плане. Слишком однородная.

Джейд усмехнулась про себя. София оставалась Софией, даже на краю чёрной дыры она оценивала точность данных. В этой оценке было что-то почти трогательное, как будто точность голограммы была для неё якорем, чем-то, за что можно уцепиться в мире, который рушился.

Джаспер пришёл четвёртым. Он вошёл медленно, почти вяло, но Мара заметила перемены: синяки под глазами почти исчезли, плечи распрямились. Он больше не выглядел, как человек, который не спит неделями, но пальцы всё ещё теребили цепочку серебристого кулона, спрятанного под комбинезоном — привычный жест, которого парень, кажется, даже не осознавал.

Кейн выбрал стул рядом с Марой. Сел, откинулся на спинку, вытянул ноги, потом снова подобрал их. Провёл ладонью по лицу, жест усталости, ставший привычным.

— Привет, капитан, — сказал он тихо.

— Привет, Джаспер, — кивнула ему Джейд и её голос показался ей слишком натянутым.

— Ты как?

Норвежка хотела ответить стандартное «нормально», но что-то остановило. Может быть, этот луг на стенах. Может быть, искренность, которая уже начала разливаться в воздухе.

— Волнуюсь, — честно сказала она.

Австралиец кивнул, как будто это был самый правильный ответ.

— И я, — он вытащил кулон из-под комбинезона, повертел в пальцах, спрятал обратно. — Но, знаешь, это даже приятно. Давно я не волновался из-за того, что не связано со смертью.

Анника пришла последней — и это было неожиданностью. Мара думала, что техник вообще не появится. Вейкко избегала групповых мероприятий так же, как избегала лишних слов. В столовой девушка всегда садилась в углу, спиной к стене. На совещаниях стояла у двери, готовая уйти в любой момент. Даже сейчас, входя в зал, она двигалась так, будто каждое движение требовало от неё сознательного усилия: шаг, остановка, взгляд по сторонам, ещё шаг.

Но она пришла. Вошла своим обычным бесшумным шагом, села на самый дальний стул, в углу, и замерла, глядя прямо перед собой. Руки легли на колени ладонями вниз — спокойно, неподвижно. Только большой палец правой руки ритмично постукивал по колену: раз-два-три, раз-два-три. Она считала. Или успокаивала себя. Или и то, и другое.

Карим посмотрел на Аннику, встретился с ней взглядом и чуть заметно кивнул — не как врач пациенту, а как человек человеку. «Я рад, что ты здесь». Финка не ответила, но её палец перестал стучать.

Доктор дождался, пока все рассядутся, и начал. Он не встал, остался сидеть, чуть подавшись вперёд, положив руки на колени.