Андрей Прокопьев – Отменить нельзя помиловать (страница 2)

Глэр не отрывал от его пылающего взгляда и, похоже, откровенно наслаждался происходящим.

— Милый мой мальчик… — начал режиссер.

— Пошел вон! — выкрикнул тот снова.

— Милый мой мальчик, я уже ухожу, — с предельной мягкостью ответил Гадо. — Но извинения приму только в коробочке с твоими причиндалами.

Грегори тяжело дышал, сдерживаясь из последних сил, чтобы не сорваться снова. Гадо же явно остался доволен собой: хмыкнул, огляделся и понял, что ни один из присутствующих не решился его поддержать.

Он поднялся.

— Ожидаемо,, — бросил он и легкой походкой вышел из кабинета.

Распахнувшая дверь впустила короткое дуновение свежего воздуха, которое тут же растворилось в раскаленной, неподвижной атмосфере.

3

То лето выдалось невыносимо жарким даже для здешних мест. Тяжелый раскаленный воздух висел над улицами и, смешиваясь с запахом плавящегося асфальта, доводил людей до изнеможения. К полудню город пустел, уступая пространство лишь автомобилям с кондиционерами. Особенно тяжело приходилось тем, у кого было слабое здоровье, лишний вес или плохая переносимость жары. Мистер Чарльз Бэннингтон подходил под все три категории сразу.

Грузный мужчина с толстой шеей, выпуклыми глазами, густыми усами и редеющей шевелюрой старался не выходить на улицу без крайней необходимости. Более того,

из-за обострившихся проблем с сердцем он находился под пристальным наблюдением врачей, семьи и, что было особенно неприятно, прессы. Бэннингтон, некогда популярный ведущий собственного юмористического ток-шоу, превратился в лакомую добычу для вездесущих папарацци, охотившихся за новой сенсацией об угасающей звезде. Его супруга Эмма, впрочем, и сама не гнушалась подбрасывать отдельным изданиям комментарии, разумеется, за дополнительную плату. А за эксклюзивную фотографию из личной комнаты мужа сумела оплатить лучшего кардиолога в штате.

Чарльз говорил мало. Казалось, за жизнь он наговорился до полного истощения, и теперь молчание действительно стало для него золотом. Он любил оставаться один, сидеть у окна и наблюдать за редкими прохожими, забродившими в пригород. Дни тянулись медленно, растягивая минуты в часы, но его это не тяготило. Напротив, изматывающий ритм прежней жизни настолько выжег его изнутри, что теперь он почти с благодарностью принимал это неподвижное, беззаботное созерцание.

Иногда он просил включить старые записи своего шоу, чтобы посмотреть на себя со стороны. Тогда начинал с удовольствием ругать всех, кто был причастен к съемкам.

Вспоминал бесчисленных гостей, приходивших к нему каждую неделю, и мысленно усмехался прежним шуткам. «Ох, сколько же их было за эти годы, всех и не упомнишь», — думал он, улыбаясь очередному выпаду в адрес новоявленного режиссера и его коммерческого успеха. Но стоило программе закончиться, как улыбка гасла, лицо его мрачнело, и он вновь погружался в тяжелые воспоминания.

Чарльз и Эмма воспитали двоих детей: Филиппа и Анну. Старший сын был гордостью семьи. Он работал в голливудской коллегии адвокатов и вел все юридические и финансовые дела Бэннингтонов. Твердый характер и острый ум сделали его одним из лучших в профессии, но за вечной занятостью он так и не обзавелся собственной семьей. Впрочем, казалось, его это нисколько не тяготило.

Анна, напротив, унаследовала от матери мягкость, отзывчивость и легкость. С детства она мечтала о доме, семье, детях и той спокойной любви, которую всегда видела между родителями. Но, едва выйдя замуж, быстро рассталась с этими мечтами. Ее муж оказался охотником за наследством известных фамилий и, узнав, что состояние Бэннингтонов куда скромнее, чем можно было предположить, вскоре исчез из ее жизни, оставив молодую женщину наедине с довольно жестоким уроком взросления. После этого Анна построила карьеру в дизайне интерьеров. Именно она спроектировала дом родителей, сделав его еще уютнее. С тех пор с новыми отношениями она не спешила.

Этим утром дети Бэннингтонов в спешке приехали в коттедж, но проститься с матерью уже не успели. Еще вечером Эмма пожаловалась прислуге на плохое самочувствие, однако беспокоить врача в поздний час не захотела. С тяжелым сердцем легла в постель и больше не проснулась.

Чарльз провел ночь плохо, почти не сомкнув глаз до рассвета, но, когда первые лучи начали пробиваться сквозь плотные портьеры, сон все-таки одолел его.

— Не будите… Тише… — прошептал доктор, удержав Анну за локоть. — Он этого не переживет.

— Но как не сказать? — растерянно возразила девушка. — Папа хоть и болен, но он в здравом уме. Он не забудет маму к завтрашнему дню.

— Доктор прав, милая, — мягко отозвался Филипп с другого конца гостиной. — Отцу сейчас нужен покой, уход и теплый чай. Известие о смерти мамы только усугубит его состояние.

— Но как же?.. — Голос Анны дрогнул, по щекам сами собой покатились слезы. — Он… он не простит нам этого. Он должен с ней проститься…

Брат перебил ее сразу, будто ждал только этой фразы: — Ты хочешь сэкономить и устроить двойные похороны?

Анна умолкла и посмотрела на него с немым ужасом. Возразить ей было нечего не потому, что он был прав, а потому, что произнесенное оказалось слишком жестоким для ответа.

— Доктор, я безмерно благодарен вам за то, что вы в первую очередь сообщили обо всем нам. Мы с сестрой очень ценим все, что вы сделали для нашей семьи, — вполголоса произнес Филипп.

Анна отвернулась и вышла из комнаты, уже не пытаясь сдержать слезы.

— Как вы понимаете, отец больше не сможет оставаться здесь один. Я принял решение, что отныне за ним будут присматривать профессионалы.

Доктор уже собирался возразить, сказать, что готов и дальше наблюдать мистера Бэннингтона лично, но осекся, когда Филипп вложил ему в руку пухлый конверт.

— Огромное спасибо от всей нашей семьи, — сказал он и слегка приобнял оцепеневшего мужчину. — Мы все у вас в долгу.

4

— Письмо, — крикнул Майкл из кухни.

Глэр лениво отодвинул тарелку с поздним завтраком и подошел к открытому ноутбуку. На его месте, как у себя дома, сидел Майкл Ротенберг и просматривал входящую почту. За эти годы он стал не только адвокатом Гадо и его семьи, но и одним из немногих людей, кого тот действительно подпускал близко. Невысокий, лысеющий, сухощавый, с намечающимся животом и ясными серыми глазами за стеклами очков, Майкл почти всю жизнь отдал адвокатуре. Он брался едва ли не за любое дело, лишь бы не оставлять себе времени на то, что обычно называют личной жизнью. Сам он любил повторять, что не собирается однажды превратиться в собственного клиента и делить совместно нажитое.

— Грегори переслал официальный ответ студии, — осторожно сказал Майкл, не сразу поднимая взгляд от экрана. — Контракт пока не расторгают. Фильм ты все-таки снимешь.

Гадо ничего не ответил.

— Но финансирование свернули по полной программе, — продолжил Майкл. — Студия оставляет проект в производстве только формально, чтобы не платить неустойки и не раздувать новый скандал. Денег дают по минимуму. На прежний уровень бюджета можешь даже не рассчитывать.

— Насколько по минимуму? — сухо спросил Гадо. Майкл наконец посмотрел на него поверх очков.

— Настолько, что о больших именах можешь забыть. Ни звезд А-листа, ни дорогих рекламных контрактов, ни привычного запаса по сменам. Придется собрать состав из менее известных актеров. И из тех, кто вообще согласится к тебе прийти после всего, что развернулось вокруг фильма.

Гадо медленно усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

— То есть теперь мне предлагают снимать объедки. — резюмировал режиссер.

— Тебе предлагают закончить фильм так, чтобы он вообще состоялся, — резко поправил его Майкл. — В студии считают, что это уже уступка.

— Уступка? — Гадо резко повысил голос. — Они режут мне руки, а потом называют это уступкой?

— Они считают, что после скандала могли просто выбросить тебя из проекта.

— После какого еще скандала? Из-за этих лесбиянок? — отрезал Глэр. Майкл устало прикрыл глаза, словно именно этой фразы и ждал.

— Нет, не из-за лесбиянок, Гадо. Из-за тебя. Из-за фильма. Из-за того, как все это теперь выглядит со стороны. Ты взял на роль нетрадиционной ориентации актрису, которая к этой среде не имеет никакого отношения, и люди восприняли это как очередное присвоение чужого опыта. А потом ты еще и открыл рот так, как будто очень хотел подтвердить все худшее, что о тебе уже начали писать.

— Я должен был, по-твоему, устраивать на кастинге постельный допрос? — вспыхнул Глэр. — Спрашивать, кто с кем спит, кто кого любит и кто под какую категорию подходит? Если бы я начал задавать такие вопросы, меня бы закопали еще раньше.

— Не надо ничего спрашивать, — жестко сказал Майкл. — Надо понимать, в каком мире ты теперь работаешь. Раньше на это могли закрыть глаза. Теперь нет. И чем заметнее фильм, тем меньше тебе простят.

— Лучше бы они и дальше молчали.

— Поздно, — отрезал Майкл. — Мир изменился без твоего разрешения. И если не хочешь вылететь из профессии перед самым финишем, придется это принять.

Глэр молча развернулся и вышел из кухни. В гостиной он опустился в мягкое кресло и закрыл лицо руками. Несколько секунд сидел неподвижно, потом резко подался вперед, уперев локти в колени. Мысли понеслись одна за другой: срезать расходы, убрать лишние смены, отказаться от части площадок, заменить дорогие лица новыми, собрать тех, кому еще нечего терять или тех, кто согласится рискнуть ради шанса. И если студия требует достоверности, значит, они ее получат!