Андрей Прокопьев – Отменить нельзя помиловать (страница 4)

— Разбуди меня, когда она придет в следующий раз.

Не беспокойся. Я лично позову Эмму, как только ты проснешься.

Мистер Бэннингтон не поверил ему, но ничего не сказал. Он устроился поудобнее на жестком матрасе и закрыл глаза. В памяти одна за другой вспыхивали счастливые картины из прежней жизни: время, когда он был молод, полон сил и мог работать по двадцать часов подряд; съемки ток-шоу; собственные искрометные шутки; коллеги, валившиеся от хохота во время читок; молодые поклонницы, липнувшие к нему, и его привычка не отказывать себе во внимании доступных девиц. Но все эти воспоминания неизменно сходились к одному и тому же образу: он и Эмма, уже не молодые, сидят молча на удобной софе. По дому разливается запах выпечки, которую она только что достала из духовки, и от этого в комнате становится еще уютнее. Они пьют вино и молчат, глядя друг на друга все теми же влюбленными глазами, что и много лет назад.

7

— У меня есть условие… — Гадо откинулся в офисном кресле и забарабанил пальцами по высокой стопке бумаг.

— Условие? У тебя? — удивился Стивенсон. Он явно не ожидал подобной наглости от человека, которого уже считал загнанным в угол.

— Да-да. Всего одно.

Глэр даже не удостоил его прямым взглядом.

— Денег ты не получишь. Финансирование закрыто, — голос Грегори стал сухим и официальным, тем особым тоном, которым начальник говорит с подчиненным, когда хочет напомнить о дистанции.

Но мистер Глэр лишь расхохотался. Он поднял голову, посмотрел на него, попытался было унять смех, но тот только усилился, сделавшись почти заразительным. Продюсер наблюдал за ним в недоумении. В поведении Глэра всегда было трудно уловить суть: то ли это тщательно разыгранная сцена, то ли неудачная импровизация, то ли вполне серьезное намерение.

— От вас я уже получил сполна, спасибо, — проговорил Гадо, с трудом подавляя смех.

— Спонсоры и инвесторы не настроены на крупные траты. Они прекрасно осведомлены о ситуации и не уверены, что проект вообще выгорит. Сам понимаешь, каждый твой шаг теперь под пристальным вниманием прессы, а мы оба знаем, куда может завести такая тропинка. Они дали тебе максимум из возможного…

— То есть ничего? — перебил режиссер. Он отрезал фразу с такой легкостью, будто заранее знал эту речь наизусть и ждал лишь нужного момента, чтобы ударить в уязвимое место.

— За «ничего» тебе бы не дали ни цента, — с подчеркнутой серьезностью ответил Грегори, едва заметно сдерживая улыбку. — А так в твоем распоряжении весь Голливуд. Я отправлю сценарий наверх на утверждение, и мы сразу начнем кастинг…

— Вот об этом и речь, — сказал Гадо. — Вмешиваться в кастинг мне теперь, видимо, не позволяет совесть. Но есть одна роль, которую я никому не доверю.

Грегори насторожился. Подвох чувствовался сразу. Он уже мысленно перебирал формулировки, которые позволят отказать официально и без лишнего шума.

— Главная роль фактически утверждена. Осталось только финальное одобрение сверху…

— Знаю я про главную роль, — раздраженно бросил Гадо. — Испортили героиню. Не такой она должна быть. Совсем не такой.

Стивенсон уже собирался возразить, но Глэр не дал ему вставить ни слова.

— Отдайте мне старика Френсиса.

— Кого? — переспросил Грегори.

Имя ничего ему не сказало. Он быстро перелистал несколько страниц сценария, чтобы убедиться, что такой персонаж действительно существует.

— Почему именно он? — спросил он, уже не скрывая удивления.

— У меня есть кандидат. Я писал роль под него.

Теперь Гадо сидел прямо и не отрываясь смотрел Стивенсону в глаза.

— И кто же? — медленно спросил Грегори. — Гонорар, агент, райдер… Это вообще кто-то согласовывал?

— Чарльз Бэннингтон, — торжественно произнес Глэр. Если он и правда хотел поразить собеседника, то добился своего. Мистер Стивенсон приоткрыл рот, но несколько секунд не мог выдавить ни слова.

— Он еще жив? — наконец выпалил он. Гадо снова рассмеялся.

— Да, еще жив… — ответил он, когда смех наконец утих.

8

Съемки начались стремительно. Гадо и сам не помнил, когда в последний раз продюсеры, костюмеры, реквизиторы и актеры работали так слаженно и быстро.

Казалось, все хотят одного: поскорее запустить процесс, поскорее его завершить и, главное, поскорее избавиться от самого Глэра. Впрочем, его устраиврло. На площадке он появлялся редко, предпочитая курировать съемки дистанционно. И, что было особенно странно для вечно придирчивого мистера Глэра, делал он это почти без привычного фанатизма. Вторые режиссеры докладывали ему о происходящем, присылали отснятые сцены, а он просматривал материал и почти не вносил правок. Даже слабые, по его собственным меркам, дубли теперь оставлял без комментариев, перекладывая ответственность на помощников. На самом деле Гадо интересовала только одна часть работы, к которой он все никак не мог приступить. Грегори и Колби радовались его отстраненности, но именно она и казалась им подозрительной.

Стоило информации о новом фильме просочиться в прессу, как в социальных сетях тут же разгорелись споры о необходимости отстранить именитого режиссера. Активисты призывали бойкотировать проект, который едва успел войти в производственную стадию, и даже устраивали митинги у съемочного павильона. СМИ подхватили волну немедленно и с удовольствием растиражировали скандал по телеканалам, сайтам и газетам.

— Скажу честно, это отличная реклама, которую мы даже не планировали, — Грегори вальяжно развалился в мягком кресле, откинул голову назад и лениво докуривал сигарету, с удовольствием выпуская дым. — Так что за окупаемость фильма можно не переживать.

Колби растерянно посмотрел на него. Ему и в голову не пришло, что, услышав такую новость, босс воспримет ее именно так.

— Но демонстранты ведь могут сорвать съемки… — тяжело выдохнул он, решив, что, возможно, Грегори просто не расслышал или не до конца понял, о чем идет речь. Стивенсон оторвал голову от мягкой спинки кресла, сделал последнюю затяжку и выпустил дым прямо в сторону сидевшего рядом Колби.

— Да пусть хоть разнесут площадку к чертям. Пусть закидают Глэра камнями. Пусть наконец выплеснут на него весь свой гнев.

Колби Чейс не нашелся, что ответить. Он только уставился на босса, не решаясь возразить. С активистами ему приходилось сталкиваться и раньше, и такие встречи редко заканчивались мирно. Слишком разные миры, слишком разная ярость. А когда толпа чувствует кровь, ничего гладко уже не проходит.

— Сам Глэр не объявлялся? — спросил Грегори.

— Он контролирует съемки. Всегда на связи. Просто старается как можно реже появляться на площадке.

— Жаль, — задумчиво сказал Грегори. Потом чуть прищурился: — А чем он вообще там занят?

Колби опустил глаза и промолчал. В его обязанности входило помогать главному режиссеру, но признаться, что их взаимодействие почти сошло на нет, он не смог. К своей скромной должности Чейс давно привык. В этой системе он чувствовал себя мелкой рыбешкой, вынужденной все время лавировать между акулами, чтобы не исчезнуть в чьей-нибудь пасти. Такое положение вещей, в сущности, его устраивало. И все же он не мог не испытывать странной, почти детской гордости всякий раз, когда сам генеральный продюсер вдруг спрашивал его мнение.

9

Многие еще помнили мистера Бэннингтона крепким, жизнерадостным мужчиной, но почти забыли, что таким он был больше двадцати лет назад. Иногда бывший ведущий популярного ток-шоу все же становился поводом для коротких новостей, однако эти редкие всплески уже не шли ни в какое сравнение с прежней славой. Старые выпуски его шоу доживали свой век на кабельных ретроканалах с тускнеющими рейтингами. Тускнело и его собственное состояние. Теперь каждое утро Чарльза начиналось с таблеток, которые давно заменили ему завтрак, и с череды лечебных процедур. И каждое утро он неизменно спрашивал об Эмме. Искал жену, недоумевая, куда та могла уйти в такую рань. Он отчетливо помнил, как еще вчера сам купил молоко и бекон, а значит, для завтрака в доме есть все необходимое. Все остальное могло подождать.

О жизни мистера Бэннингтона в лечебнице Гадо узнал из газет и не сразу признал в грузном, отекшем старике кумира своей юности. Когда-то он спешил к каждому вечернему эфиру, лишь бы не пропустить заставку и первую импровизацию ведущего, который неизменно появлялся в самом неожиданном месте. Даже теперь память услужливо подсовывала один из любимых выпусков: Чарльз, опаздывая на съемки, начинает эфир прямо из машины, застрявшей в бесконечной пробке, а водители вокруг сигналят и орут так, будто тоже участвуют в представлении. Или другой выпуск, вышедший сразу после Суперкубка, когда Бэннингтон вместо приветствия разразился тирадой о бездарно сыгранном матче, и в студию вдруг ворвалась целая футбольная команда. Молодые парни в форме связали ведущего веревкой, заткнули ему рот кляпом, и остаток передачи он вел одной только мимикой, но этого хватило, чтобы зал заходился от смеха.

По лицу Гадо скользнула грустная улыбка. Светлые воспоминания рассыпались, едва столкнувшись с реальностью, в которой некогда знаменитый, богатый, востребованный человек оказался никому не нужен. Голливудская машина, как и всякая большая машина, сначала выжала из него все, что могла, а потом выбросила за ненадобностью. Глэр долго смотрел на неудачную фотографию, сделанную каким-то торопливым папарацци, и вдруг почувствовал, как в голове что-то щелкнуло.