Андрей Прокопьев – Отменить нельзя помиловать (страница 1)
Андрей Прокопьев
Отменить нельзя помиловать
1
Мистер Гадо Глэр знал расписание выхода свежей прессы как свое собственное. Он был лично знаком с большинством продавцов газетных киосков поблизости, и те откладывали для него нужные экземпляры. Каждое утро ровно в восемь, не допив кофе, он натягивал поверх пижамных штанов грубое черное пальто, выходил из квартиры на Родео-драйв и забирал сразу по семь-десять изданий. Еженедельники, глянец, новости из мира голливудского блеска и вечного праздника. Сплетни о коллегах его не интересовали, а снимки папарацци вызывали отвращение. Он перелистывал журналы почти не глядя, выискивая короткие заметки кинокритиков.
Это утро мало чем отличалось от остальных, разве что кофе оказался крепче обычного и оставил во рту неприятную горечь. Запыхавшись, Гадо опустился в кресло за старым дубовым столом, давно переставшим быть обеденным. Теперь это было его рабочее место. Кресло, обитое мягким велюром, стояло спинкой к стене и за годы так точно подстроилось под тело хозяина, будто было сделано по его мерке. Добраться до него можно было только боком, протискиваясь между стеной и столешницей, занимавшей почти всю кухню.
На дальнем конце стола стоял открытый ноутбук. Вокруг него громоздились смятые клочки бумаги, записки, написанные неразборчивым почерком, грязные чашки из-под кофе, блистеры таблеток, ручка, затупленный карандаш. На фоне этого хаоса остальная кухня казалась почти стерильной. Белые шкафы тянулись вдоль стены от пола до потолка, скрывая новую технику, подобранную в тон мебели. Напротив стола высились огромные окна с легким тюлем и тяжелыми занавесками молочного цвета.
Стену за рабочим местом занимали фотографии в рамках. На самой большой был еще совсем молодой Гадо: сероватое лицо, большие темные глаза, черные вьющиеся волосы, уже тронутые сединой, и искривленная улыбка, оставшаяся после частичного паралича лицевого нерва. Рядом стояла женщина с небрежными локонами пшеничного оттенка, хрупкой фигурой и незабываемыми васильковыми глазами. Они улыбались, прижавшись друг к другу, на фоне бирюзовой океанской воды. Остальные фотографии висели в беспорядке, складываясь в пестрый коллаж: церемонии награждения, премьеры, любительские снимки со съемочной площадки.
Стопка свежих газет и журналов лежала на краю стола. Гадо взял верхний журнал, бросил перед собой и, взглянув на обложку, поморщился. На него укоризненно смотрели те самые васильковые глаза, а пестрый заголовок обещал рассказать, почему распалась одна из самых крепких пар Голливуда.
Он закатил глаза. Если бы он сам знал ответ, этой статьи попросту не существовало бы.
Гадо быстро перелистал страницы, отыскивая нужную статью. Его до сих пор поражало, что столь престижный кинокритик печатается в таком сомнительном глянце. Дойдя до нужной полосы, он жадно прочитал текст и замер. Перечитал. Потом еще раз. Потом начал вглядываться в каждое слово, будто надеялся найти скрытый смысл и убедить себя, что понял написанное неправильно.
Отложив журнал, взял следующий, потом еще один. Почти в каждом обнаружились схожие рецензии. Общая оценка фильма оставалась положительной, но и критики, и зрители в один голос сокрушались из-за финального кастинга.
Вернувшись к первому журналу, он перечитал статью в четвертый раз. Мнение Меото Хапия было одним из самых влиятельных в индустрии. Он мог вознести новую звезду на небосклон и с той же легкостью уничтожить любого, даже самого защищенного любимца публики. Но Гадо никогда не думал, что однажды тот доберется до него.
Просидев ещё несколько минут, размышляя о прочитанном, он достал из кармана пальто, которое так и не снял, мобильный телефон. Экран пестрел множеством уведомлений из социальных сетей и сообщениями.
— Колби… — хмуро пробурчал Глэр и большим пальцем неуклюже начал тыкать в дисплей, набирая нужный номер.
После первого гудка раздался встревоженный мужской голос:
— Ты уже читал? Читал? Гадо, это конец!
Мужчина не спешил отвечать, хотя обычно не привык подбирать слова, когда того требовала ситуация.
— Меото уничтожил тебя! А я говорил тебе! Я говорил! Гадо молчал.
— Грегори в ярости! Он требует избавиться от тебя! Сегодня же! — не унимался голос в трубке.
Гадо не реагировал, будто всё это предназначалось не ему.
— Ты понимаешь? Это отмена! Тебя не спасут! Это конец!
— Заткнись! — резко прервал его мистер Глэр. — Я не собираюсь оправдываться. Тем более перед стаей озлобленных на мужчин феминисток, которые пытаются привлечь к себе внимание за счёт моего имени!
Голос его был спокойным, но грубым. Собеседник вслушивался в каждую фразу и, кажется, понял, что худшие опасения сбылись.
— Ты понимаешь, что, если сейчас тебя услышат эти озлобленные феминистки, они от тебя мокрого места не оставят! — бушевал мужчина. — Твиттер уже взрывается от хейта! Вся былая слава будет смыта в унитаз вместе с тем вкладом, который ты внёс за все годы работы! Ты этого хочешь?
— Я хочу делать работу так, как делал всю жизнь, а решать проблемы недотраханных сук не собираюсь! — всё так же грубо, но спокойно ответил Гадо.
— Что ты говоришь?! — закричал мужчина. — Если нас услышат… Заткнись! Заткнись, ради Бога!
Он замолчал. Глэр тоже ничего не ответил.
— Когда ты поймёшь, что мир изменился? Всё изменилось! Мы обязаны считаться с людьми, с их мнением! И мнение недотраханных сук теперь чрезвычайно важно. Потому что мир переполнен ими. Поверь, весь мир будет на их стороне, а тебя сольют в сточную канаву вместе с твоим фильмом!
2
Офис продюсерской компании располагался на тридцать седьмом этаже. Просторный зал с дубовой отделкой, панорамными окнами и цветочной оранжереей обычно производил впечатление места респектабельного и даже уютного, но сегодня от этой атмосферы не осталось и следа. Кондиционер перегрели, и в один из самых жарких дней года в помещении стояла удушающая духота.
Большой овальный стол вмещал два десятка сотрудников, и с раннего утра все места были заняты. Мужчины и женщины вполголоса обсуждали последние новости, обмахивались листами бумаги, превращая документы в веера, промокали салфетками пот со лба и не громко возмущались доставленным неудобством.
Во главе стола сидел Грегори Стивенсон, самый молодой генеральный продюсер своего поколения, человек, возглавивший работу над пятью блокбастерами, четыре из которых окупились. Высокий, тонкий, с глубокими серыми глазами, изящным ртом и аккуратной бородкой, он вальяжно откинулся в кожаном кресле. По его лицу трудно было определить возраст. Даже те, кто работал с ним не первый год, вряд ли смогли бы назвать точную цифру.
По левую руку от него сидел Колби Чейс, второй режиссер и помощник мистера Глэра. На фоне Грегори он казался еще меньше и тоньше. Сутулый, зажатый, он словно старался сделаться незаметным среди остальных. Колби судорожно перебирал бумаги в папке, вчитывался в строки, хмурился, убирал листы обратно. Каждую минуту поглядывал на часы и что-то беззвучно бормотал себе под нос.
Без трех минут девять дверь офиса распахнулась. По залу пронесся краткий глоток свежего воздуха и тут же исчез. Гомон оборвался.
Глэр вошел спокойно, словно не заставил ждать целую комнату людей, и непринужденно опустился на место по правую руку от генерального продюсера. Легко кивнув коллегам, он сразу почувствовал на себе десятки тяжелых, почти враждебных взглядов.
Грегори поднялся.
— Дамы и господа, приношу извинения за неудобства. Я понимаю, как всем хочется поскорее закончить это собрание, поэтому начну без промедления. — Он говорил официальным, ровным тоном, старательно не глядя на вошедшего.
— Мы единый организм, который может нормально функционировать только до тех пор, пока все его органы здоровы. Но если один орган поражен, приходится принимать радикальные меры. Лечение или ампутация. Как глава этого организма, я обязан принять решение. Непростое, но необходимое.
Люди за столом переглянулись. Кто-то едва слышно шепнул что-то соседу.
Гадо смотрел на Грегори с кривой ухмылкой и одобрительно кивал в такт каждому слову.
— Мистер Глэр, вы и сами все понимаете…
Голос главы компании вдруг стал мягким, почти домашним, оттого еще более фальшивым. Губы режиссера расползлись в улыбке, — Я не могу рисковать здоровым организмом ради спасения злокачественной опухоли…
— Значит, ты готов отрезать себе член? — ехидно бросил Гадо и сам коротко рассмеялся.
По комнате прошли несколько робких смешков, но они тут же утонули в неодобрительном шорохе. Лицо Грегори изменилось. Серые глаза потемнели, губы скривились в выражении, где смешались злорадство и ярость. Колби закрыл лицо руками и тяжело выдохнул, будто именно этого и ждал с самого начала.
— Я скорее отрежу себе яйца и член, чем оставлю в компании бесполезный рудимент,
— ровно сказал Грегори, не сводя взгляда с собеседниика..
— Не сказал бы, что рад твоему потомству. Не уверен, что таким вообще стоит плодиться. Но кастрированным ты, пожалуй, нравился бы мне больше.
— Пошел вон! — вдруг взорвался продюсер.. Зрачки его расширились так сильно, что белки почти исчезли. Со лба стекали крупные капли пота, ползли по вискам и щекам. Никто за столом не шелохнулся. Люди боялись лишний раз выдать свое присутствие, чтобы не притянуть удар на себя. Воздух будто сделался еще горячее.