Андрей Проконов – Дикий оркестр (страница 1)
Андрей Проконов
Дикий оркестр
«Моим родителям посвящается»
«Русским воинам живым и павшим посвящается»
Часть 1
Глава 1. По следам отца
Стекло автомобиля было холодным и мутным от дорожной пыли, а за его пределами, словно кадры старой киноленты, мелькали пейзажи Мещеры, сменяемые теперь уже костромскими лесами. Но Максим не видел их. Его взгляд, скучающий и отрешенный, упирался в бегущую вдаль ленту асфальта, но по-настоящему он был там, во вчерашнем дне, в госпитальной палате под Рязанью, где в его все еще не до конца окрепших руках дрожал тот самый листок.
Запах больничного антисептика, въевшийся в кожу, казалось, не выветрился до сих пор, смешиваясь теперь с ароматом старой машины, бензина и дорожной пыли.
За рулем «Нивы», старательно объезжая очередную колдобину, сидел его боевой товарищ и друг, Вася Кобзев, он же Шмель. Он уже с полчаса настойчиво, но безуспешно пытался нарушить гнетущее молчание.
– Ну, Макс, хватит в окно молчать, как монах в кельи, – наконец не выдержал он, снимая одну руку с руля и жестом указывая на окружающие их леса. – Выкладывай, что случилось? Ты вчера как угорелый из госпиталя сорвался, только повязку сменить успел. Врач ругался, мол, швы разойдутся. Отец пишет – это хорошо, новость обнадеживающая, я понимаю. Но ты сам-то как? Ребята звонили, говорят, комиссия на носу. Тебе светит «белый билет», браток, если, конечно, не решишь снова геройствовать.
Максим медленно, будто скрипя всеми суставами, перевел взгляд на Васю. Шмель был его полярной противоположностью – коренастый, жизнерадостный, с вечной искоркой в глазах, которая не гасла даже после самых тяжелых рейдов. Сейчас эта искорка подернулась дымкой неподдельной тревоги.
– Да ничего, Шмель, жив, – отмахнулся Максим, его голос звучал хрипло и устало. – Отец… письмо странное написал. Очень. Просит встретиться здесь, в Костроме, в какой-то гостинице «Покровская башня». Пишет, дело неотложное, жизненно важное.
– В четыре часа езды неотложное? – фыркнул Вася, резко тормозя перед выскочившей на дорогу курицей. – Мог бы и к тебе в Рязань приехать, раз уж так срочно. Давно не виделись, говоришь?
– Три года, – тихо, почти шепотом, ответил Максим, снова глядя в мутное стекло, в котором отражалось его собственное исхудавшее лицо с темными кругами под глазами. – С тех пор, как на последнюю свою командировку уходил. Звонились, конечно… переписывались изредка… но не виделись.
Он снова мысленно перебирал в голове отцовские строчки, выученные уже наизусть. Крупный, размашистый почерк, никаких знаков препинания, кроме точек, словно он торопился перенести мысль на бумагу, пока ее не украли. «Сын, то что я скажу прозвучит безумно. Я пришел не из этого мира. И сейчас мне нужна твоя помощь чтобы вернуться. А может чтобы ты пошел со мной. Жду в гостинице "Покровская башня". Будь осторожен. За нами могут следить».
Безумие. Чистой воды безумие. После смерти мамы отец и так всегда был человеком со своими «странностями», увлеченным до фанатизма, но это… это было уже за гранью.
Мысленно он возвращался в детство. Ему было десять, когда умерла мама. Яркая, пахнущая духами и свежей выпечкой, она была центром их вселенной. И вселенная рухнула в один день. Отец, до того «живший на весь Советский Союз» в бесконечных экспедициях геологоразведки, в одночасье все бросил, отказался от перспективных должностей и устроился преподавать в рязанский институт, лишь бы быть рядом с сыном. Он не умел утешать словами, не знал, как говорить о боли. Вместо этого он учил Максима тому, что знал и умел сам: армейскому рукопашному бою, фланкировке с нагайкой и шашкой, фехтованию на импровизированных клинках. Максим только позже узнал, что отец в совершенстве владел искусством киндзюцу, как он говорил доставшимся ему от деда, прошедшего Русско-японскую. Их дом на окраине Рязани на время превращался то в додзё, то в кузницу, где отец, с лицом, озаренным огнем горна, учил его ковать сталь, создавая клинки, точь в точь похожие на японские катаны.
А по вечерам, когда за окном темнело и в доме пахло металлом и деревом, они играли. В Мир Ананке.
Это была не просто игра. Это была целая вселенная, детально проработанная альтернативная копия Солнечной системы с четырьмя обитаемыми планетами: Терра, Иштар, Тиу и мрачный Тартар. Ключевая особенность Ананке – спонтанная, необъяснимая смена направления вращения планет. На Земле это явление известно как «Эффект Джанибекова», а там оно называлось «Дыхание Ананке». Каждые две-три тысячи лет необъяснимые и непредсказуемые «Переломы» обрушивали на миры глобальные катаклизмы, меняя течения, климат, саму гравитацию. Цивилизации там либо строили невероятно устойчивые города-крепости, либо были обречены на вечное кочевье, а по всем планетам были разбросаны руины тех, кто не сумел пережить последний Перелом.
– У бати, видно, совсем съехала крыша, – горько констатировал Шмель, прерывая его мысли. Он достал из бардачка пачку «Беломора», ловко поймал зубами одну папиросу и, не прикуривая, продолжил. – Возраст, брат. Деменция подкралась, бывает. Может его к Олегу в Горячий Ключ пристроить? На пасеке, в горах, климат отличный, воздух чистейший… голова прояснится. Или к брату твоему, Андрюхе, на Волгу. Пусть ребятню в школе учит географии или физике, пока еще что-то соображает.
– Знаю, думаю об этом, – кивнул Максим, сжимая переносицу пальцами, пытаясь прогнать накатившую усталость. – Как комиссию пройду, как меня, наконец, спишут со всего этого… так сразу им и займусь. Только бы успеть, пока он во что-нибудь более серьезное не влип. С его-то фантазией.
Максим снова погрузился сознанием в прошлое, пытаясь найти в нем хоть какой-то ключ к происходящему. Детство, несмотря на потерю матери, у него все же было отличное, наполненное странным, но искренним отцовским вниманием. Летом отец брал его с собой в походы со студентами, и они исходили маршрутами Уральские горы и Крым, Поволжье и Алтай. Отец студентам очень нравился, он общался с ними на равных, без занудства и менторства, но при этом сохраняя определенную дистанцию, как бы давая понять – он все же старший и отвечает за всех. А Максиму всегда было интересно с этими молодыми, веселыми ребятами, которые не только учили его премудростям выживания в тайге, как разводить костер под дождем или находить воду в степи, но и привили ему любовь к музыке. Часто, сидя у костра, они устраивали настоящие концерты под гитару, и старые песни Высоцкого и Окуджавы смешивались с рок-балладами «ДДТ» и «Кино».
Но особенной, почти сказочной любовью были для Максима поездки к родственникам по материнской линии, жившим в Геленджике. Отец, словно понимая, что ему не заменить мальчишке материнскую ласку, оставлял иногда на целый месяц Максима у добрых, шумных тетушек, которые души не чаяли в своем племяннике… Горы, покрытые пицундской сосной, пахнущее солнцем и йодом море, спелый инжир с дачного участка… это было настоящее, безмятежное детское счастье.
У Максима никогда не было другой мысли, кроме как стать офицером. Тем более, выросши в городе-столице ВДВ, выбор был очевиден. Отец не сразу, но поддержал его, хотя в его глазах читалась тревога. Он-то знал, что такое армия не по парадам, а изнутри. Все-таки он переживал, что сын, единственный, решил связать свою судьбу с этим нелегким ремеслом.
Учеба в училище Максиму давалась легко, он был физически отлично подготовлен и многое умел еще до того, как надеть заветные голубые погоны… Когда встал вопрос с определением дальнейшей специализации, то Максим, не колеблясь, выбрал группу подготовки офицеров специальной разведки. Это был его осознанный выбор. Учитывая его выдающиеся данные и специфику подготовки, распределили Максима в один из морских разведывательных пунктов, на Балтику. И понеслось. Куда только судьба его не забрасывала в последующие годы – и саванны Африки, и джунгли Южной Америки, и горные тропы Кавказа… Помотало знатно. Но ни боевые заслуги, ни уникальные навыки не помогли Максиму, когда он столкнулся с безжалостной машиной армейской бюрократии. Он, как и многие офицеры его закалки, так и «не вписался» в новый облик армии, где отчетность порой ценилась выше результата.
Потом его позвали. Позвали свои, те, с кем он не раз был в бою и ходил по краю, те, кому он доверял свою жизнь. Иначе бы он счел это насмешкой. И он ушел. Ушел в тень, в ту самую «частную военную компанию», где ценились его умения, а не умение заполнять бумаги.
После недолгой подготовки и слаживания была Сирия, жаркая пыль и запах гари. Снова Африка, влажная, душная, кишащая опасностями. И вот теперь Новороссия… холодные окопы и щемящее чувство своей, не чужой войны. Куда бы судьба не бросала Максима, всегда незримо с ним был отец. Его принципы, его наука – выживать, не сгибаться, думать головой. После каждой командировки, как обряд очищения, для Максима было посещение их старого рязанского дома и баня, настоящая русская баня по-черному, которую отец топил сам. Они молча парились, пили после холодный квас, и только потом, уже под утро, начинали говорить о чем-то отвлеченном. Отец очень переживал за Максима, за его неустроенность в личной жизни, за череду бесконечных мимолетных романов с женщинами, с которыми Максим так и не свил своего гнезда, не подарил ему внуков.