Андрей Проходский – Академия «Ковчег». (страница 9)

За их спинами, через металлическую сетку с колючей проволокой, тянулась стоянка тяжёлой техники. Ряды мусоровозов, грузовых платформ, контейнеровозов, автоцистерн. Замызганные машины с уже облезающей краской и пятнами ржавчины стояли в два ряда, как глухие и тупые свидетели происходящего. Над ними дрожал воздух, пропитанный вонью. Даже через экран, через искажённый звук и сжатую картинку почти можно было почувствовать этот запах — гнилостный, жирный, сладковато-тяжёлый, как будто где-то совсем рядом неделями варили органические отходы и забыли выключить котёл.

Камера на секунду ушла чуть в сторону, будто оператор сам того не хотел, просто машинально искал в этой свалочной геометрии что-то поинтереснее.

И нашёл.

В дальнем углу стоянки, почти у самого забора, стоял полуразобранный грузовик. От него осталась только коробка кузова — железная будка с распахнутой дверью, облупленной краской и ржавыми швами по краям. Кабины не было. Двигателя тоже. Колёса с одной стороны сняты. Внутри, на самом краю, сидел японец бомжеватого вида: худой, заросший, в комбинезоне водителя мусоровоза, с серой щетиной и лицом человека, который давно привык жить на автомате. Одной руки у него не было вовсе. Ноги заканчивались ниже колен, и короткие культи были укрыты старым армейским одеялом.

Рядом с кузовом, прислонившись спиной к ржавому металлу, стоял юноша лет семнадцати-восемнадцати. Узкий, жилистый, в тёмной рабочей куртке и потёртых штанах. Он смотрел на митинг со страхом. Парень что-то сказал инвалиду, тот ответил, скривив рот в короткой насмешке. Из-за расстояния слов было не разобрать, но выглядело это так, будто оба наблюдали не протест, а очередное бесплатное шоу.

Оператора окликнули.

— Такахаси! Сюда! Мы в эфире!

Камера рванулась влево и поймала в кадр молодую женщину в тёмном плаще с микрофоном в руке. Симпатичная, собранная, с аккуратно убранными волосами, она, как и оператор, стояла на крыше фургона телекомпании, чтобы быть выше этого людского моря.

Она дождалась, пока в ухе прозвучит сигнал от студии, и сразу включилась так, будто вокруг не ревела толпа, не воняло отходами и не скрипели под ногами листы жестяной крыши.

— Здравствуйте. С вами «Токийские новости». Сегодня тридцать первое октября. Мы находимся в префектуре Токио, у мусороперерабатывающего комплекса, где сегодня проходит митинг местных жителей.

Она чуть повернулась, давая оператору взять крупным планом толпу, плакаты и сетчатое ограждение стоянки.

— Люди протестуют против работы завода, который должен был стать образцом экологичной переработки органических отходов в биогаз и обеспечить столицу чистой энергией. Однако вместо обещанной безопасности жители близлежащих районов уже многие месяцы жалуются на постоянный смрад, ухудшение самочувствия, загрязнение воздуха и воды, а также на многочисленные нарушения, допущенные на этапе строительства и запуска объекта.

За её спиной прокатилась новая волна крика. Кто-то поднял плакат выше головы. На плакате, выведенном торопливой кистью, чёрными буквами шло: «Мы не хотим дышать смертью».

Корреспондентка не сбилась.

— Местные активисты и независимые экологи называют происходящее ещё одним свидетельством преступной некомпетентности кабинета премьер-министра Сугавары. Напомним, что в настоящий момент в отношении бывшего главы правительства ведётся сразу несколько расследований, связанных с халатностью, коррупцией, давлением на подрядчиков и злоупотреблением полномочиями...

Пока она говорила, камера скользила по толпе. И лица людей вдруг начинали сливаться в единое людское море. Белые каски. Тёмные линзы противогазов. Серые от усталости глаза у тех, кто был без масок. Толпа походила на организм, который уже слишком долго терпел беспредел властей и наконец вышел на улицу.

— По словам протестующих, — продолжала она, — обещанная современная система переработки так и не была доведена до безопасного состояния. Более того, по данным ряда источников, часть контуров была введена в эксплуатацию с серьёзными отклонениями от проектной документации. В ответ на запросы жителей им обещали устранить временные неудобства, но, как мы можем видеть, терпение людей закончилось...

Снизу, из массы протестующих, в небо взлетела пластиковая бутылка и ударилась о забор. В ответ из-за оцепления полицейских щитов пошли тугие струи водометов.

Это произошло резко, как будто кто-то щёлкнул рубильником.

Мощные белые струи с рёвом ударили в первые ряды, срывая каски, плакаты и людей с ног. Толпа разом переломилась. Там, где секунду назад стояли плотные шеренги, всё расползлось в хаос: кто-то попятился, кто-то упал, кто-то, наоборот, с яростным упрямством пошёл вперёд, закрывая лицо локтем.

— Полиция приступила к разгону демонстрантов, — всё тем же профессионально ровным голосом сказала корреспондентка, хотя в глазах у неё уже мелькнуло напряжение. — Как вы видите, сейчас применяются водомёты...

Один из ударов струи снёс с ног мужчину в белой каске. Он рухнул на колени, выронил плакат и попытался подняться, но вдруг дёрнулся всем телом, как от удара током.

Сначала никто не понял, что произошло.

Мужчина выгнулся назад, нелепо и страшно, до хруста в позвоночнике. Каска слетела. Руки затряслись так, будто под кожу ему засунули оголённый провод. Потом ещё один человек рядом зашатался и осел на асфальт, женщина в респираторе схватилась за шею, мальчишка лет пятнадцати, державшийся за рукав взрослого товарища, чтобы не упасть, вздрогнул и всё же повалился на бок.

Корреспондентка запнулась на полуслове.

— Что... — вырвалось у неё, но она тут же взяла себя в руки. — Похоже, нескольким людям стало плохо. Вероятно... вероятно, причиной могла стать давка или воздействие каких-то веществ...

Камера уже не искала её лицо. Она сама инстинктивно повернула микрофон в сторону происходящего, и оператор подчинился.

Теперь в кадре были люди, падающие один за другим.

Кто-то бился в судорогах прямо в лужах после водомёта, колотя затылком об асфальт, сжимался, как от нестерпимой боли в животе. У одного мужчины респиратор сбился на подбородок, и было видно, как по шее у него под кожей проступают тёмные, почти чёрные вены. Женщина с красной повязкой на рукаве упала на четвереньки, и её вырвало тёмной жидкостью прямо на мокрый тротуар. Рядом ребёнок, ещё секунду назад державшийся за мать, вдруг завизжал таким голосом, что у оператора дрогнула рука, и картинка рванулась в сторону.

Паника пришла не сразу. Сначала толпа просто не поняла, что делать. Люди оборачивались, звали друг друга, пытались поднять упавших. Кто-то махал полицейским. Кто-то кричал, чтобы вызвали врачей. Кто-то, наоборот, уже бежал прочь, расталкивая соседей. Вой сирен смешался с булькающим шумом водомётов и сотнями голосов, сливавшихся в один надломленный ор.

— Мы... мы продолжаем прямой эфир с места событий, — сказала корреспондентка, и голос у неё теперь звучал тише, но ещё собраннее. — Здесь происходит что-то, что пока невозможно объяснить. Несколько десятков человек одновременно потеряли сознание, у некоторых наблюдаются судороги, выраженный сосудистый рисунок... Боже...

Последнее слово сорвалось у неё само.

Потому что первые из упавших начали подниматься.

Не так, как поднимаются люди.

Один из мужчин, до этого бившийся на земле в мокрой каске, вдруг перестал дёргаться и почти сразу сел. Без стонов и растерянности. Он просто сел, будто его дёрнули за невидимую верёвку. Потом медленно повернул голову.

Глаза у него были белесыми. Не закатившимися, не затуманенными. Именно белесыми, мутными, лишёнными выражения и при этом жутко голодными. По щекам и шее вздувались чёрные вены, будто под кожу натолкали гнилых корней. Из уголка рта тянулась слюна.

Рядом встала женщина. Потом подросток. Потом ещё двое.

И все они в одну и ту же секунду рванулись на ближайших людей. И тут же панические крики перекрыл пронзительный и безумный хохот тварей, что совсем недавно были людьми.

Один вцепился зубами в плечо упавшему полицейскому. Женщина в мокрой каске набросилась на мужчину, который тянул к ней руки, пытаясь помочь, и с такой яростью повалила его, будто давно ждала этого момента. Подросток с чёрными венами на шее прыгнул на женщину в респираторе и, хохоча, повис у неё на спине, вгрызаясь той в шею. Люди вокруг заорали уже иначе — так орут не от злости и не от шока, а когда мозг наконец понимает, что старые правила отменили и сейчас тебя будут рвать на куски.

— Они... — выдохнула корреспондентка, пятясь по крыше фургона и всё равно продолжая говорить в микрофон. — Они нападают на людей. Эти люди нападают на остальных! У них... глаза... их глаза... они... смеются.

Её профессионализм ещё держался. Из последних сил, на одних привычках, на многолетней муштре прямого эфира, но держался.

— Всем, кто нас слышит, если это действительно идёт в эфир, избегайте больших скоплений людей, не приближайтесь к пострадавшим, не пытайтесь... не пытайтесь оказывать помощь без защиты...

Снизу в борт фургона что-то тяжело ударило.

Потом ещё раз.

Оператор дёрнулся, и картинка сорвалась с лица корреспондентки вниз.

Под фургоном уже копошились люди. Нет, не люди. Несколько тел навалились на дверцу, дёргали ручки, скребли металл, тянули вверх руки. У одного не было половины щеки. У другой из разорванного респиратора торчали окровавленные зубы в безумной улыбке.