Андрей Проходский – Академия «Ковчег». (страница 21)

Потерпи.

Легко сказать.

Свечи жрали воздух. Каждым вдохом я будто пытался втянуть в грудь горячую вату. Легкие горели. Сердце било слишком сильно и слишком медленно одновременно. Кровь на коже высыхала и стягивала тело коркой. Но я не двигался. Не потому, что был таким уж храбрым. Просто слишком долго к этому шел и много вытерпел, чтобы сломаться в последний момент.

Одна свеча погасла, потом вторая. В комнате стало темнее, но видеть я начал лучше. Это было неправильно. Свет уходил, а очертания вещей, наоборот, становились четче. Я по-прежнему не мог разобрать все символы на стенах, зато вдруг заметил, что сами стены будто плывут. А в каких-то местах бетон начал истончаться, и за ним... нет, не могло там быть ничего. Мы были под землей. За стенами должны были быть грунт, бетон, арматура. Но мне чудилось иное: кроны леса. Черные, искривленные, как руки утопленников. Огромные. Чужие. И этот лес будто дышал.

Погасла еще одна свеча.

Из динамика донесся голос Старика. Потом еще какой-то испуганный, панический крик на фоне. В наблюдательной комнате началась суета, но Старик, будто ничего не замечая, продолжал говорить.

— Не сдавайся.

Мне было больно. Очень. Тело выворачивало наизнанку, словно кто-то взялся за каждую мышцу отдельно и медленно растягивал их в разные стороны. Воздуха в комнате почти не осталось. Свечи горели все тусклее и ниже, но не умирали до конца, будто им тоже зачем-то надо было дожить до последней секунды.

Стены продолжали исчезать. Потолок тоже. Окно, за которым стояли наблюдатели, сперва пошло волнами, потом растаяло, как ледяная корка в кипятке. Голос Старика не пропал. Он звучал будто отовсюду сразу — из динамика, из труб, из самого пола у меня под ногами.

Оборудование осталось на месте. Только теперь оно выглядело еще безумнее. Эти древние шкафы с лампами и стрелочными приборами торчали посреди чужого пространства, как музейные экспонаты, забытые на вершине мира.

Погасла последняя свеча.

И все приборы ожили разом.

Лампы вспыхнули. Реле затрещали. Панели залились судорожным калейдоскопом огоньков. Стрелки на шкалах ударились об ограничители. Загудели трансформаторы. Техника бесновалась так, будто десятилетиями ждала только этого мгновения. Шум стал чудовищным. Он заглушил все — голос Старика, крики за стеклом, даже мое собственное хриплое дыхание.

Я открыл глаза.

Теперь я сидел не в подвале.

Рунный круг остался на месте. Оборудование — тоже. Только вокруг больше не было бомбоубежища. Мы стояли на вершине какой-то горы посреди темного мира. Внизу шевелился лес, но ветра тут не было. Но черные кроны качались, как будто под ними ползло нечто огромное. Над головой вместо потолка висело небо. Низкое, слишком низкое. Да и не небо даже, а словно океан хтонических энергий. Красные, пурпурные, розовые и фиолетовые потоки сталкивались, смешивались, вспухали, как живые облака. Где-то между ними вспыхивали желтый и оранжевый, будто раны в ткани мира.

Глаза заслезились. Все поплыло.

И последнее, что я увидел, была тень.

Она легла на меня сверху и закрыла собой почти всё это невозможное небо. Огромная и неразборчивая. Я не мог ухватить её облик целиком, только отдельные куски: кожистое крыло, шипы, рога и демоническую морду, и только теперь я понял, что именно за существо стало символом нашего только недавно созданного отряда.

Тьма накрыла меня сразу.

И в этой тьме наконец появился воздух.

Я вдохнул так жадно, что чуть не захлебнулся собственным хрипом. Картинка рвалась клочьями. Снова потолок, приборы и комната в бомбоубежище. Голоса доносятся, как сквозь толщу воды.

— Нырок окончен. Время — три секунды. Это немыслимо... Данные на приборах просто фантастические... — донесся до меня возбужденный голос одного из неизвестных наблюдателей. — Она приняла наследника. Поздравляю вас, коллеги, десятилетия трудов над проектом «Янтарь-12» оказались не напрасны.

Потом, заглушая все остальные звуки, заговорил Старик. И в его голосе мне померещилось такое тепло, какого я никогда ни до, ни после от него не слышал.

— Ваня, ты молодец... Нет. Ты теперь Вельд. Рад приветствовать нового патриарха ковена. Теперь у тебя много работы... а мне уже пора на покой. Давно пора...

Это последнее, что я успел разобрать, прежде чем окончательно ушел в отключку.

***

Я вернулся в настоящее на глубоком вдохе.

Дробовик все еще был у меня в руках. Ублюдок — подо мной. Его лицо уже не напоминало ту аккуратную холеную морду, которой он светил минуту назад. Нос свернут набок, губы в лохмотья, один глаз заплывает, зубы в крови. Он сипел, кашлял и пытался отползти, но я снова прижал его ногой к полу и вдавил ствол ему в щеку так, что хрящи под кожей захрустели.

— Чо, сучара... — заорал я, уже почти не слыша собственного голоса. — Давай, подрыгайся еще. Чо, нравится, сука? Где Мари? Я тебя спра...

Я не договорил.

В меня врезалось что-то легкое. Не ударило, а именно врезалось всем телом. Я дернулся, а руки сами пошли на перехват. И в последнее мгновение я замер...

Это была она, Мари.

Всё, что осталось у меня после этой «дикой вспышки», ушло на одно-единственное усилие — не шарахнуть в ответ. Я замер, как заклиненный механизм. Дробовик дернулся в сторону. Нога соскользнула с груди утырка. А моя сестра уже уткнулась лицом мне в толстовку и рыдала так, будто держалась до этого на одном голом упрямстве и наконец разрешила себе поддаться слабости.

Она была растрепанная и дрожащая. Волосы цвета вороного крыла пахли чем-то знакомым, чистым и родным. Я опустил подбородок ей на макушку и несколько секунд просто дышал. Вдыхал и старался запомнить все оттенки ее запаха. Мир вокруг еще плыл, в глазах жгло так, будто по ним водили наждаком, но бешенство понемногу отступало, оставляя после себя мерзкую дрожь во всем теле.

Избитое ничтожество воспользовалось этим мгновением. Сначала он отполз на локтях, потом, поняв, что я не рванул за ним сразу, сорвался на четвереньки и засеменил прочь через коридор. Он скулил, хрипел, пускал слюни пополам с кровью и выглядел так жалко, что в любой другой ситуации я бы, наверное, даже посмеялся. Пока полз, он еще и обоссался — по светлым форменным штанам быстро расползлось темное пятно. Мелкая мразь. Красивый, породистый, элитный мальчик, а внутри — та же трусливая жижа, что и у всякой гнили.

Толпа японских студентов перед ним расступалась. Кто-то пятился, кто-то, наоборот, тянул шею, жадно впитывая открывающееся перед ними зрелище. У всех них горели глаза белым цветом, а по лицам тянулись кровавые дорожки. На меня же они теперь смотрели не как на гайдзинское чучело, что по какой-то нелепой случайности оказалось рядом с ними, а как на бешеного пса, который внезапно сорвался с цепи.

А гаденыш тем временем дополз. Уткнулся лбом в чужие ноги и затих, хрипя так, будто каждый вдох вот-вот станет последним.

Я медленно и неторопливо поднял взгляд.

Передо мной стоял молодой японец. Высокий и статный. С очень правильным, почти благородным лицом, на котором проступала глухая ярость. Он был в самурайских доспехах. Не музейно-красивых, не идеально подогнанных, а явно снятых с какой-то экспозиции — это я сразу понял. Мы видели похожий зал на камерах в дежурке: манекены, витрины и прочая пафосная историческая мишура для богатых детей и их экскурсий. Доспех сидел на нем не по размеру. Где-то жал, где-то торчал, где-то, наоборот, болтался. Но это не делало его смешным. Скорее наоборот. Выглядело так, будто кто-то очень быстро и очень осознанно оделся для войны из того, что было под рукой.

На поясе у него висел меч.

И лицо... Чуть более зрелое, жестче, собраннее, но черты были знакомыми. Слишком знакомыми. Та же линия скул, форма глаз и легко читаемая порода в морде лица, если можно так выразиться. Копия того ничтожества, что сейчас жалось к его ногам, только старше на пару лет.

Старший брат, понял я.

Утырок вцепился пальцами ему в штанину, что-то прохрипел, всхлипнул. Японец не опустил на него взгляд. Вообще. Просто смотрел на меня, и от этого спокойствия, натянутого поверх ярости, становилось куда неприятнее, чем от любого крика.

За его спиной толпа зашевелилась. Несколько школьников начали проталкиваться вперед, и я с удивлением увидел у них в руках оружие. Не огнестрел — это было бы слишком щедро со стороны академии, — а то, что они понабрали в местных декоративных закоулках. Копья, нагинаты и мечи из экспозиции.

Их ставили в строй. Пусть не идеальный, но показательный. Кто-то там шарит за тактику ближнего боя. И самое неприятное — это лучники, что уже целились в меня и Мари.

— Ты просто боженька переговоров, Вано, — негромко сказал Рыжий, не сводя глаз с лучников, и добавил шепотом, который слышал только я: — Что делать будем, патриарх?

— Угадай, Иррер, — хриплым шепотом ответил я, не отрывая взгляда от студента-самурая.

Глава 7

— А ты угадай, Иррер, — хрипло прошептал я, назвав верного товарища его вторым именем, не сводя взгляда с японца в доспехах.

Самое паршивое было в том, что я и сам толком не знал ответ. Кровавая ярость уже схлынула. Пусть не вся и не до конца, но тот бешеный красный вал, который только что заливал мне голову, начал отступать, оставляя после себя пустоту, дрожь в мышцах и звон в ушах, а дыхание рвало грудь короткими тяжелыми рывками.