Андрей Проходский – Академия «Ковчег». (страница 20)

И вот теперь она стояла по ту сторону моего стекла.

Она молча подошла к тем двум парням и, не тратя ни секунды на объяснения, отвесила одному короткий подзатыльник. Потом второму. Не очень сильно, но так, что спорить им сразу расхотелось. После этого сказала им что-то резкое. Парни засуетились, быстро собрали свои вещи и убрались из кабинета почти бегом.

Конечно, она меня помнит и презирает. Тогда почему вообще мне помогает?

Когда дверь за мальчишками закрылась, система наконец сообщила, что ограничение снято. Крышка капсулы мягко отъехала вверх.

Я выбралась наружу так быстро, как могла, стараясь не думать о том, сколько людей уже успело рассмотреть меня через стекло. Пол был холодным. Воздух тоже. Рядом на тумбе лежала розовая школьная форма — юбка, рубашка, пиджак, чулки. Нижнего белья не было.

От этого захотелось просто сесть на пол и умереть.

Но Макото стояла у двери, и я заставила себя двигаться. Натянула рубашку на липкое от крови и пота тело, кое-как застегнула пуговицы, влезла в юбку, дрожащими руками поправила воротник. Без трусиков, без лифчика, с горящими глазами и кровавыми дорожками на лице я чувствовала себя не школьницей из элитной семьи, а плохо собранной куклой после ремонта.

Макото всё это время молчала. Смотрела холодно, почти пусто. Потом, когда я наконец оделась, развернулась и вышла, не сказав ни слова.

Я осталась одна среди открытых капсул и несколько секунд просто стояла, стараясь собрать себя обратно. Снаружи, за дверью, слышались голоса. Много голосов. Мальчишеских. Веселых. Возбужденных. Они, скорее всего, уже всё видели. Или почти всё. Мысль об этом накрыла новым приступом стыда.

Я сжала кулаки и приказала себе идти. Просто выйти в коридор и пройти мимо. Вытерпеть все насмешки, чтобы дожить до момента, когда смогу наконец остаться одна.

И в этот момент я услышала крик.

Голос Ивана.

Я бросилась к выходу.

Дверь отъехала в сторону, и для меня почти сразу открылась безумная в своей сути картинка.

В коридоре стояла толпа школьников в разной форме. Они сбились в плотный полукруг, кто-то возбужденно кричал, кто-то тянул шею, кто-то, наоборот, отшатывался назад. Почти у всех глаза светились белым, как и у меня. По лицам тянулись кровавые дорожки. И среди этого бурлящего кольца был мой брат.

Иван прижимал Харухико к полу ногой.

Тот уже был избит. Лицо разбито, губы в крови, одна щека стремительно наливалась багровым. Иван орал на него что-то по-русски и одновременно тыкал ему в лицо помповым дробовиком. И самым страшным в этот момент было не оружие в руках брата, а его... его глаза.

У всех вокруг они светились белым. У него — красным.

Не просто горели. Полыхали изнутри мутным, злым красным светом, как будто в его голову кто-то залил раскаленный металл. Он был в такой ярости, что я на секунду испугалась не за Харухико.

Я испугалась за самого Ивана.

Иван

Я рванул вперед раньше, чем успел хоть что-то додумать.

Не побежал даже, а прямо сорвался с места так, будто меня дернули за невидимый трос, привязанный прямо к моей грудине. Дробовик сам прыгнул в руки, ремень полоснул по плечу, подошвы ударили в пол, и весь этот красивый, дорогой, стерильный коридор студенческого крыла вдруг стал очень простым местом. С одной стороны был я. С другой — тварь, которая позволила себе что-то там помышлять насчет моей сестры.

Сучонок сначала даже не понял, что происходит. Улыбка еще не успела сползти с его рожи, а я уже влетел в него всем весом. Мы вместе сшибли кого-то из его подпевал, врезались в стену, и я сразу, без замаха, засадил ему носком кроссовка в живот. Внешне мои кроссы выглядели почти обычными — легкими, городскими, но, как говорится, был нюанс. В носах у них были карбоновые вставки, на манер заводской рабочей обуви, только легче и злее. Поэтому, когда удар прилетел японцу под ребра, он сложился пополам так быстро, будто ему изнутри выдернули позвоночник. Он еще пытался вдохнуть, а я уже бил снова — в колено, в бок, в лицо.

Толпа ахнула, заорала, кто-то метнулся назад, кто-то, наоборот, застыл, как тупой манекен. Я почти не слышал их. Перед глазами шли какие-то голубые надписи, мигали, дергались, наслаивались одна на другую, но мне было плевать. Система могла хоть усраться у меня на сетчатке всеми своими уведомлениями. В тот момент для меня существовал только этот выблядок, его надменная сука-рожа и розовый комок ткани на полу.

Я вдавил его в кафель коленом, ухватил за ворот рубашки и с размаху вбил затылком в пол. Звук вышел хороший. Такой, который очень приятно слышать, когда перед тобой не человек, а ошибка природы в дорогой школьной форме.

— Чо, сучара... — выдохнул я ему прямо в лицо, уже чувствуя, как голос рвется и хрипит. — Давай. Подрыгайся теперь. Нравится, сука?

Он захлебывался словами, пытался что-то сказать по-японски, дергался, закрывался руками, но я уже не слушал. Дробовик в моих руках не мог стрелять, да и черт с ним, чтобы превратить кому-то морду в мясо, хватит и приклада. Я вдавил срез ствола ему в щеку так сильно, что кожа побелела, вдавил бы глубже, если бы мог. Мне хотелось продавить эту самодовольную харю насквозь, до самого пола.

Он захрипел, забулькал и задергался сильнее. Я видел только отдельные куски: разбитый рот, зубы в крови, панический белок глаза, дергающуюся жилку на виске. И где-то под всем этим — ту ублюдочную улыбку, которая еще секунду назад была у него на лице.

Слева мелькнула Зоя. Кажется, она что-то кричала. Рыжий тоже орал и отгонял японцев приныканной заточкой. Я слышал общий гомон вокруг будто сквозь воду. Зато система лезла в голову настойчиво, как тупая канцелярская крыса.

Внимание, студент. Зафиксирован аномально резкий всплеск эмоциональной активности...

Студент, немедленно прекратите агрессивные действия...

Ошибка... ошибка... Фиксируется нарушение...

Я не дочитывал. Я вообще не был уверен, что читаю, а не вижу цветные помехи. В какой-то момент надписи перестали быть голубыми. Они потемнели, поплыли, и по краям у них проступил мутный красноватый свет. Мир начал сужаться. Не так, как бывает в драке, когда ты просто вычленяешь цель. Гораздо хуже. Будто кто-то медленно затягивал на моей голове плотный горячий мешок, оставляя внутри только злость, боль и одно короткое: убить.

Глаза жгло так, словно под веки засыпали раскаленную соль. Каждый вдох резал легкие. И где-то под этим вдруг шевельнулось старое, очень знакомое чувство.

Мир вдруг дернулся, и меня накрыло с новой силой...

***

Мне четырнадцать, и я сижу на холодном полу абсолютно голый.

Подвал под жилым корпусом приюта в поселке имени Горького был старым бомбоубежищем. Воспитанники про него почти ничего не знали. Администрация, если и знала, делала вид, что никакого подвала нет в природе. Вход туда был спрятан так, будто его проектировали не строители, а параноики из секретного НИИ, заранее уверенные, что однажды им придется прятать под землей что-то очень важное и очень неправильное.

В тот вечер я был там не один.

Вокруг меня стояло оборудование, похожее на архаичные ЭВМ из старых советских фильмов. Лампы, стеклянные колбы, пухлые кабели в потрескавшейся изоляции и круглые шкалы приборов, упрямо застывшие на нуле. Всё это выглядело безумно устаревшим и оттого еще более жутким. А за приборами возвышались стены, которые были разрисованы от пола до потолка символами, рунами, какими-то глифами, от одного взгляда на которые у меня начинало ныть внутри головы. Я пытался рассмотреть их как следует, но не мог. Свет в комнате давали только десятки свечей, расставленных по кругу. Они чадили, жрали кислород и делали рисунки на стенах будто живыми. Тени ползли по знакам, и казалось, будто сами письмена шевелятся, меняются, переползают с места на место, пока я моргаю.

За толстым стеклом в стене была наблюдательная комната. Там стоял наш воспитатель. Никто в приюте не знал, как его зовут по-настоящему. Для воспитанников, персонала, да и для всех остальных он был просто Старик. Сухой, высокий, с лицом, на котором сложно было различить конкретные эмоции. Рядом с ним я различал Аристарха Алоизовича, нашего фельдшера, и Зинаиду Федоровну — уборщицу такого возраста, что иногда казалось, будто сначала появилась она, а уже потом вокруг нее построили весь наш приют. Силуэты остальных наблюдателей тонули в темноте.

На ум само собой всплыло слово «свидетели». И все они смотрели на меня и на рисунок, в центре которого я сидел.

Ноги скрещены. Спина прямая. Ладони на коленях. И ни клочка одежды. Всё тело от шеи до щиколоток было расписано линиями и символами. Не краской. Кровью. Её запах я ни с чем не спутаю. Кровь принесли в странном контейнере, похожем на архаичный термос. Крышка с резьбой, латунные защёлки и потрескавшаяся чёрная эмаль. И внутри него густая, тёмная, но при этом тёплая субстанция.

Я уже не помнил, сколько таких испытаний было до этого. Пять. Семь. Десять. Старик всегда вел меня шаг за шагом, как будто строил из моих костей и нервов что-то новое. И этот ритуал был финальным. Я знал это так же четко, как знал вкус железа во рту и то, что, если сейчас сорвусь, второго шанса не будет.

— Иван, осталось немного, — прохрипел динамик под потолком голосом Старика. — Потерпи. Ты единственный, кто продвинулся так далеко.