Андрей Проходский – Академия «Ковчег». (страница 19)

Розовые женские трусики.

Мозг на секунду будто завис, отказываясь сразу соединять увиденное со всем остальным. А потом лидер японцев, продолжая ухмыляться, сделал медленное, откровенно издевательское движение бедрами вперед-назад, имитируя трах. Его подпевалы заржали в голос.

В этот момент у меня внутри что-то оборвалось.

Планка не просто упала — ее вырвало к хуям вместе со всеми креплениями. Мир сузился до одного конкретного ублюдка с надменным лицом. Я уже не слышал ни шепота сбоку, ни собственного дыхания. Только видел эти проклятые трусики на полу, его ухмылку и то, как у меня перед глазами все заливает красным.

«Я скала... Я дуб в лесу... Да пошло всё оно в пизду...»

Я рванул дробовик из-за спины, уже в движении чувствуя, как раскрывается рот для крика, и бросился вперед убивать эту суку.

Глава 6

Интерлюдия. Мари Сугавара 2

Я лежала в капсуле и не могла даже нормально согнуться от напряжения.

Мои глаза горели так, будто их изнутри натирали стеклянной крошкой. По вискам стекало что-то теплое, и, когда я попыталась повернуть голову, на щеке осталось липкое пятно. Кровь. У всех студентов, что заглядывали ко мне в капсулу, их мерзкие рожи были измазаны темными бурыми дорожками.

Система уже дважды вежливо сообщила мне, что моя капсула не откроется, пока в кабинете находятся студенты мужского пола. Во избежание психологического дискомфорта. Как будто от этой формулировки мне должно было стать легче. Как будто тот факт, что я лежу, дрожа от холода и унижения, а вокруг меня бродят полуголые или уже кое-как одетые мальчишки, — это не катастрофа, а просто административный просчет.

Чтобы снова не сорваться, я начала цепляться за прошлое. За то, как вообще дошла до этого момента. Как получилось, что я, Мари Сугавара, лежу голая в медицинской капсуле на острове посреди Японского моря и жду, когда из комнаты уйдут мальчики, оставленные здесь мне назло.

Когда мне было семь, у нас с братом закончилась одна жизнь и началась другая.

О причинах смерти родителей в нашей семье потом не говорили никогда. Их просто не стало, и всё. Наша мама была японкой. В юности она приехала в Россию учиться в театральный на балерину, а в итоге по уши влюбилась в русского и отказалась возвращаться домой, хотя семья не приняла этот выбор. Пусть ее семья и не была сказочно богата, но зато они принадлежали к старому, уважаемому роду, где честь и собственное лицо значили куда больше, чем какие-то там чувства. Мама ушла ради любви и решила, что в России сможет построить свой собственный мир. Построила. Ненадолго.

Потом за мной приехали ее родственники.

Старшая сестра мамы была женой большого японского политика. Тогда он еще не был премьер-министром, но уже шел к этому. Для таких людей брак — это не просто семья. Это витрина и правильная, скрупулёзно выверенная картинка. А детей у них не было. И не могло быть, тётка, увы, была бесплодна. Поэтому меня забрали в Японию и удочерили, полноценно приняв в новую семью. Иван остался в России. Его забрал дед по линии нашего отца. Так нас разделили быстро, холодно и окончательно.

Я до сих пор помню тот день кусками. Чужой плащ. Запах дорогого салона в машине. Ваню, который стоял чуть поодаль и не плакал только потому, что уже тогда был упрямой злой зверюгой. Он был старше меня, и в тот момент мне казалось, что если он не плачет, то и мне нельзя.

В Японии меня очень быстро научили быть благодарной.

Благодарной за дом, новую фамилию, лучших преподавателей из тех что можно купить за деньги и за то, что меня, наполовину гайджинку, вообще впустили в старую семью и позволили стать ее наследницей.

Постепенно я научилась скрывать все чувства, что буквально клокотали во мне в то время. Даже слишком хорошо.

Я очень быстро стала популярной среди сверстниц, что окружали меня в элитной средней школе для девочек. Сначала из-за внешности и фамилии, потом — из-за успехов, которых я достигла что в учебе, что в спорте. Мне подражали. Копировали мою прическу, манеру красить глаза, даже то, как я подворачивала рукава. Если все смотрят на тебя, значит, ты хотя бы существуешь не зря. Так я тогда думала.

Только внутри все это время сидела одна и та же заноза. Иван.

О нем дома не говорили. Совсем. Я пыталась спрашивать, потом перестала. Просто научилась искать ответы сама. Сначала узнала, что дед умер. Потом — что Иван попал в приют. Эта новость ударила сильнее всего. Он не просто остался в России. Он провалился вниз, туда, где без семьи и защиты сильные жрут тех, кто оступился.

Я просила приемного отца взять его к нам. Спокойно. Вежливо. Потом настойчиво, но не смотря на все мои уговоры он отказал. Мягко, разумно и политически безупречно. Объяснил, что русский подросток в семье человека, идущего к вершине японской политики, — это лишние вопросы, лишние риски и ненужная нестабильность. Я улыбнулась, поблагодарила за откровенность и в тот же вечер разбила о стену фарфоровый чайный сервиз что мне подарили на рождество.

Если я оставалась дочерью древней семьи, значит, у меня были обязанности не только перед фамилией, но и перед собственной кровью. Перед единственным человеком в этом мире, который был у меня еще до всех этих приемов, поклонов и правильных улыбок.

Я нарушила запрет семьи и связалась с Иваном.

Поначалу мы говорили мало и неловко. Слишком много лет прошло с тех пор, как нас разделила судьба, подарив взамен очень разные жизни. Но очень быстро стало ясно, что между нами не исчезло главное. Он все еще был моим братом. Грубым, колючим и с постоянной внутренней злостью на весь мир, которую он мог скрывать от кого угодно, но только не от меня.

Способ привезти его в Японию придумали мы вместе.

В стране проходил национальный конкурс короткометражек для школьных киноклубов. Я решила снять боевик. Настоящий, шумный, злой. Была только одна проблема: почти все участники должны были быть школьниками. Зато это же правило открыло нам окно. Через связи правильных знакомств, что мне удалось скопить, и через Ванины возможности с его стороны мы протащили в Японию его самого и еще несколько русских команд из разных учебных заведений для прикрытия. Формально они все участники моего кинопроекта, официально — временные ученики школы для трудных подростков Бакада.

Фильм получился отличным. Судьба, правда, издевалась как могла: мы с братом так и не смогли нормально остаться наедине и поговорить по-человечески. Всё время кто-то мешал.

Съёмки проходили сложно и с кучей проблем, но в итоге случилось неожиданное для нас с братом: наш фильм выстрелил. Мы выиграли конкурс, а победа открыла дверь в Академию «Ковчег» — элитное учреждение на отдельном острове, куда по идее попадают только дети тех, кто если и не владеет этим миром, то как минимум отдельными его частями.

И вот теперь я лежала в капсуле, голая, с кровью на лице и с ощущением, что будущее оказалось очень странным местом.

За стеклом по кабинету слонялись двое парней. Именно что слонялись. Просто маячили рядом и время от времени косились в мою сторону. Их оставил здесь Харухико. Я не слышала приказа, но слишком хорошо знала его стиль.

Система в третий раз уведомила меня, что капсула откроется после освобождения помещения от студентов мужского пола.

Я бы, наверное, закричала, если бы в этот момент дверь кабинета не отъехала в сторону.

Внутрь вошла Макото Сайго.

Я узнала ее сразу, даже несмотря на короткие волосы, жесткое лицо и мужскую форму, сидевшую на ней так, будто она в ней родилась. Некоторые люди меняются внешне, но сохраняют внутри один и тот же стержень. У Макото за эти годы он стал только жестче.

Я впервые увидела ее в средней школе для девочек, вскоре после того, как окончательно вошла в новую семью и привыкла к тому, что на меня смотрят постоянно. Макото тогда была тихой девочкой из старого военного рода. Семья веками выращивала бойцов, а сама она, кажется, мечтала о красоте и праве быть похожей на тех, кем восхищались все. Когда в школе появилась я, она, похоже, решила, что нашла свой идеал.

Макото начала копировать меня во всем. Так же подворачивала рукава. Так же красила глаза. Даже заколку однажды нашла точно такую же, как у меня. Остальные девочки посмеивались, а она будто не замечала. В ее взгляде не было злости. Только болезненное желание приблизиться ко мне.

Однажды после уроков она подошла ко мне в коридоре, в точной копии моей одежды, и сказала, что хочет быть как я.

Я тогда была зла на весь мир в общем и на приемного отца в частности за то, что Ивану отказали стать частью нашей семьи. И в итоге я сорвалась на ней.

Спросила, знает ли она вообще, каково это — быть мной. Напомнила, что у нее нет ни моего прошлого, ни моей ответственности. Сказала, что если она из военной семьи, то пусть занимается делом, а не косплеем. А потом назвала жалкой подделкой и велела найти свой путь, прежде чем ступать на чужой.

Я помню, как у нее задрожали губы. Помню, как она убежала.

Через несколько дней Макото пришла в школу с коротко остриженными волосами. В мужской форме. С перетянутой грудью и таким лицом, будто от прежней девочки внутри ничего не осталось. Она записалась в клуб кендо. Потом начала выигрывать турнир за турниром. Сначала среди новичков, потом всерьез. Через полгода о ней уже говорили как о восходящей звезде кендо. А я всякий раз, когда видела ее в коридоре, чувствовала неловкий укол вины.