Андрей Посняков – Князь тишины. Том 2 (страница 3)

Мы вломились внутрь, едва не высадив хлипкую дверь. Внутри пахло смолой, бензином, маслом и старым табаком. В свете керосиновой лампы, качающейся от сквозняка, перед нами предстал тот самый дед Коршун.

Он был худой и жилистый, как корень векового дерева. Лицо — карта шрамов и морщин под короткой, щетинистой сединой. Нисколько не удивился нашему визиту, словно ожидал гостей. Лишь медленно поднял на нас взгляд — острый, оценивающий, как у старого фронтового разведчика.

— Миколка? — хрипло спросил он, верят в руках увесистым разводным ключом. — С кем пришел?

Писарь, промокший и трясущийся, только промычал что-то невнятное. Я шагнул вперед, скинув с плеч промокший плащ.

— Меня зовут Александр Бестужев. Это пристав Павел Воскобойников.

— Кузьмич, — представился старик. — Чего пришли?

— Нам нужна ваша помощь. Срочно.

Старик не шелохнулся, только глаза его сузились.

— Помощь? В такую-то муть? Помочь умереть по-тихому в избе, а не на улице? Так нехай тетка Миколкина сварить вам чего, помирать сытней будет. Щи она варит такие — тараканы разбегаются!

Он сипло рассмеялся.

— Нам нужен ваш цепелин, — четко, без обиняков, сказал я. — Чтобы перебраться через бурю.

В ангаре воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в трубе и стуком града по кровле.

Коршун глянул на нас и вдруг… рассмеялся.

— Цепелин? В такую-то погоду? — Он ткнул ключом в сторону стены. — Мальчик, ты с ума спятил. Это же верная смерть. Мой «Василиск» — он почтовый, старенький, не военный цеппелин. Его как щепку переломит на первом же порыве. Газу в баллонах — на грош. Поднимет от силы двоих, и то, если в гору не пойдет. А туча-то, глянь, до небес. Это не буря. Это стена. Могильная стена.

Я слушал старика внимательно и вдруг понял, что говорит сейчас с нами не испуганный обыватель. Это был человек, видавший всякого, из военных, знавший цену риску и наверняка не раз смотревший в лицо смерти. С такими нельзя спорить. Тут иной подход нужен. С ним надо говорить только на одном языке.

— Отец. Я не спрашиваю тебя о шансах. Я говорю о долге и чести.

Старик перестал ухмыляться. Его острый взгляд впился в меня, сканируя, пытаясь понять, что изменилось.

— Твоя деревня превратилась в ловушку. Ловушку для нас. Жители — невольные заложники этого шторма. Ты, старый солдат, будешь и дальше сидеть в этой конуре, зная, что твои соседи обречены на убой, лишь бы оттянуть свой черед? Или есть в тебе еще хоть капля чести, чтобы попытаться нарушить этот проклятый круг?

Я видел, как сжались его челюсти, как загорелись глубоко посаженные глаза. Он не привык, чтобы с ним так говорили. И еще меньше он привык, чтобы в этих словах была такая леденящая правда.

— Ты кто такой, мальчишка, чтобы мне про честь толковать? — проскрипел он, но в его голосе уже не было насмешки. Только вызов.

Я подошел ближе, не сводя с него взгляда.

— Я тот, кто взял на себя долг остановить это. С твоей помощью или без. Но твой «Василиск» — единственный ключ. А ты — единственный, кто может им воспользоваться. Я прошу тебя не как мальчишка. Я прошу тебя как… тот, кто понимает, что значит нести ответственность за жизни других. Сделай то, что должно. Дай нам шанс.

Мы стояли, глядя друг на друга — седой ветеран в засаленной фуфайке и юноша с глазами, полными древней, нездешней твердости. Тишина длилась несколько ударов сердца. Потом Коршун с силой швырнул ключ на стол. Он встал, и несмотря на сутулость, в его фигуре вдруг появилась былая выправка.

— Черт с тобой, — пробурчал он. — Слово чеканишь, как гвозди. Вижу в тебе стать. И это мне нравится. Помогу. Но предупреждаю — гроб летающий, а не цепелин. За жизни ваши я гарантий не несу. Сами себе хозяева и сами напросились. Иди за мной.

Он взял керосиновую лампу и повел нас вглубь дома, к тяжелой, окованной железом двери. Открыл ее, и мы вошли в ангар.

Это было огромное, вытянутое помещение, вырубленное, кажется, прямо в скальном основании. Воздух здесь был холодным и пах жженой резиной. В свете лампы, бросавшей гигантские, пляшущие тени, предстал «Василиск».

Цепелин был меньше, чем я ожидал. Сигарообразная оболочка из прорезиненной ткани, когда-то серебристой, а ныне покрытой пятнами починок и потертостей, висела под высоким потолком на толстых тросах. Под ней болталась гондола — грубая, обшитая фанерой и жестью открытая коробка. Вся конструкция дышала кустарщиной.

— Эта развалюха?.. — только и смог выдавить Павел.

Коршун гордо прошел вдоль гондолы, похлопывая ладонью по обшивке, будто по крупу старого коня.

— Вот он, красавец. Карбюраторный мотор «Аргус», немецкий, трофейный, 12 лошадей. Газ — водород, баллоны вот там. Навигация — компас да глаза. Высотомер — по щелчкам в ушах. — Он обернулся ко мне. — Говорил же — гроб. Но летает. Летал.

— И полетит еще, — сказал я, глядя на старика, а не на машину. — Что нужно сделать?

Коршун засуетился с неожиданной для его лет энергией.

— Помогайте! Миколка, дуй к баллонам, проверь давление! Ты, — он кивнул на Воскобойникова, — со мной на прогрев мотора. А ты… — он посмотрел на меня, — открой главные ворота. Только чур, не все сразу, на щель, ветер сейчас рвать будет. И готовься — как выкатим, долго возиться нельзя. Садиться и уходить надо быстро. Понял?

«Понял», — кивнул я, направляясь к массивным, уходящим под самый потолок воротам ангара.

Выкатить «Василиск» на улицу оказалось не так-то просто. Массивные ворота ангара, едва приоткрытые, тут же были вырваны ветром и захлопнулись с таким грохотом, что, казалось, разнесут всю постройку. Мы втроем — я и Воскобойников, навалившись плечами, едва удержали одну створку, пока Микола и Коршун, цепляясь за мокрые канаты, вытягивали дирижабль на утоптанную площадку перед домом. «Василиск» метался на привязи, как пойманная птица, его оболочку било градом, а длинная гондола норовила перевернуться от каждого шквала.

— Залезай! Быстро, черти полосатые! — заорал Коршун, уже вцепившись в поручни открытой кабины. Ветер рвал слова изо рта.

Гондола радости не внушала. Спереди — низкий ветровой козырек из плексигласа, весь в царапинах и трещинах. По бокам — лишь поясные поручни да ремни для пристегивания. Пол — деревянный настил, весь дырявый. Место пилота — простой табурет перед штурвалом и панелью с дрожащими стрелками манометров и тахометра.

Мы вскарабкались внутрь, едва не сбросив друг друга. Я пристегнулся к поручню рядом с Коршуном, Воскобойников — позади, крепко ухватившись за спинку табурета.

— Отдать концы! Отдать, Миколка, слышишь, драть тебя! — закричал Коршун, одной рукой выламывая какую-то чеку, другой — дергая рычаг зажигания.

Снизу, едва приметный в кромешной тьме и хлещущем дожде, Микола распутал причальные канаты. Последний трос отскочил, и «Василиск» дернулся, словно сорвавшаяся с цепи собака.

Мотор, которому Коршун минуту назад молился, захлебнулся, чихнул и заглох.

— Вот же бестия! — взревел старик, отчаянно дергая ручку стартера. — Заводись, железяка проклятая, я тебя по щам… а!

Мотор рявкнул, выплюнул сизый дым прямо в наши лица и затарахтел неровной, надсадной дрожью. Пропеллер, едва видный позади, завертелся, превращая дождь в горизонтальные струи.

— Держись! Берем то, что дают!

Коршун потянул штурвал на себя. «Василиск» дрогнул всем корпусом, но с места не тронулся. Казалось, сама буря пригвоздила его к земле свинцовой ладонью.

— Давай, родимый, давай! Не картошку же везем! — забормотал Коршун, играя рычагами. Мотор взвыл на пределе, оболочка над нами напряглась. И вдруг — рывок. Ветер подхватил нас, как щепку, и понес вдоль скалы.

Нас закрутило. Земля ушла из-под ног резко. Начало бросать из стороны в сторону. Сначала в темную стену леса, от которой чудом вывернул резкий бросок штурвала и матерная тирада Коршуна. Потом ветер, сменив направление, рванул вверх, в низко нависшие, клокочущие тучи. Уши заложило, в глазах потемнело.

— Куда прешь, ушастый, видишь же, дерево, правая педаль, блин, отдай! Да не туда! Над ней, я же говорил, над, сука, тучей! — ругая самого себя, закричал Кузьмич, крутя штурвалом. — Против шерсти идем!

«Василиск» заскрипел всеми суставами. Мы поднялись еще выше, и вошли в бешеный водоворот.

Нас начало швырять еще сильней. То мы помчались почти вертикально, и с пола гондолы в лицо захлестали ледяные потоки накопившейся воды. То дирижабль заклевал носом, и показалось, что мы сейчас врежемся в черное, невидимое нечто внизу — то ли землю, то ли саму тень бури.

— Разобьемся! — выдохнул Воскобойников. — Ей-богу разобьемся!

— Не дрейфь, солдат! Прорвемся! — рявкнул Коршун. — Высотомер, шаромыжник, глохнет! Компас пляшет, как девка на празднике! Не беда — где наша не пропадала? Опа! Сейчас свалимся в штопор, держись за ж… за ремни!

Я, стиснув зубы, попытался помочь ему магически. Утихомирить бурю я не мог, но мог на несколько секунд уплотнить воздух вокруг левого борта, создать импровизированную «стенку», чтобы нас не перевернуло. Это помогло. «Василиск» выровнялся, пошел спокойней.

— Ты что там колдуешь, юноша? — спросил Коршун, боковым зрением заметив слабые синие искорки на моих пальцах, цеплявшихся за поручень. — Не мешай пилоту работать!

Но в следующее мгновение, когда очередной сумасшедший порыв швырнул нас в почти полную петлю, он крикнул уже другое: