Андрей Посняков – Князь тишины. Том 2 (страница 2)
А тетка Миколы… с ней произошла странная перемена. Её метания и бормотания прекратились. Она застыла посреди горницы, как столб. Пальцы, сложенные для крестного знамения, замерли в воздухе. Потом медленно, очень медленно она опустила руку. И её тихое, монотонное ворчание, обращенное теперь не к нам, а в пространство, к стенам, к самым темным углам, обрело новый, леденящий душу смысл.
— То-то и оно… То-то и оно… — зашептала она, качая головой. — Говорила же… Говорила, не к добру чужаки в такую пору… Не к добру буря эта, с молниями лиловыми… Это ж не гроза… Это отпевание… Всеобщее отпевание…
Она обвела нас пустым, невидящим взглядом.
— Вы думали, вас одних забрать хотят? Ан нет… Зря Микола надеялся… Зря впустил… Где же это видано. Чтобы покойники оживали…
Она вдруг резко повернулась к племяннику.
— Вставай, дурень! Слышишь, баба Дуся что говорит? Погост! Наш погост! Где дед твой лежит, и бабка, и отец с матерью… Все зашевелились!
Она снова закрестилась.
— Кончина… Всех нас поминай как звали… И их, — кивок в нашу сторону, — и нас… Всех в одну яму… Заживо… заживо в могилу…
Её ворчание перешло в невнятный, похожий на заупокойную песнь, напев. Это было, пожалуй, страшнее любой истерики.
Я кивнул Миколе.
— Самогон есть?
— Есть.
— Налей ей. И сам выпей. Для успокоения нервов.
Микола всхлипнул на лавке. Потом медленно, как старик, поднялся, пошатнулся и, не глядя ни на кого, поплелся в темный угол горницы, к приземистому, засаленному ларю. Откинул крышку, порылся внутри и вытащил глиняную полуторалитровую «баллонку» с мутной жидкостью и три стопинки — грубые, толстые стекляшки.
Поставил стопки на стол с глухим стуком, отткнул пробку «баллонки». Резкий, кисло-сладкий запах самогона, вонючий и сильный, ударил в нос, перебивая на мгновение запах страха и затхлости.
— На… — хрипло сказал он, наливая первую стопку до краев. Прозрачная жидкость слегка пенилась. — Пейте.
Он протянул первую стопку мне. Потом налил вторую — Воскобойникову. Третью — для тетки.
Выпили.
Микола налил себе, закашлялся. Вновь всхлипнул.
— Соберись, — буркнул я. Микола вздрогнул и замолк, уставившись на меня широкими, мокрыми глазами. — Слезами мы все тут зальем. А воды и без того достаточно.
— Да как тут успокоиться? — совсем тихо произнес он. — Тут деревья вон валит. Того и глядишь дома начнет ломать. А куда мы без хаты? Никуда! Да еще и мертвяки…
Писарь сглотнул, пытаясь совладать с дрожью.
— Ни пешком, ни на лошади не выйти отсюда. Хоть цепелин не запускай!
Я обменялся с Воскобойниковым мгновенным взглядом.
— Цепелин? — переспросил я, наклоняясь к Миколе. — У вас здесь что, дирижабль есть?
Писарь понял, что проговорился, и съежился, будто ожидая удара.
— Н-ну да… У деда, Коршуна, Федора Кузьмича. Он вон, на отшибе, у самой скалы живет. Старый аэронавт, с войны еще… Маленький, одноместный, почтовый… Но он же не полетит в такую дьявольщину! Да и дед не согласиться сам, бережет как зеницу ока цепелину свою…
Цепелин. Слабая, призрачная надежда, но единственная в этом заколдованном круге. Воздух. Над бурей. Если этот шторм — кольцо, замыкающее пространство вокруг деревни, но не уходящее высоко в стратосферу…
— Он исправен? — быстро спросил я.
— Дед говорит, что да… По праздникам запускает, мальчишкам показывает… Но…
— Приведи нас к этому деду, — оборвал его Воскобойников. Слово было сказано тоном, не допускающим возражений. — Сейчас же. Если мы уйдет из деревни — того и гляди что и буря пройдет.
Это подействовало лучше любых уговоров.
— Пройдет?
— Скорее всего да, — кивнул я.
— И мертвяки…
— Гарантировать мы не можем. Могу лишь сказать, что тут задействованы какие-то магические механики, которые активизировались при нашем появлении. Если мы исчезнем, то, вероятно, исчезнут и они.
Микола тут же подскочил, направился к выходу. Махнул нам:
— Пошли.
Улица превратилась в коридор кошмара. Багровые вспышки молний на мгновение осветили исковерканные силуэты домов, летящую щепу, град, который теперь чередовался с хлопьями липкого, черного снега. Ветер закружил, менял направление, пытаясь сбить с ног, загнать в тупик.
— Матерь божья! — только и смог вымолвить Микола. — За мной! Не отставайте!
Мы двинулись цепью: Микола впереди, пригнувшись, крестясь и громко молясь; я сзади, прикрывая Воскобойникова, постоянно сканируя окружение на предмет магических аномалий.
Щупальца тьмы продолжали свою работу. Мы увидели еще два таких же черных, пульсирующих столба, вросших в землю у околицы. От них по мерзлой почве расходились темные прожилки, как корни ядовитого растения. Воздух вокруг них был густым, сладковато-гнилостным, и дышать им становилось трудно.
Мы двигались по единственной более-менее прямой улице, ведущей к часовне, видневшейся на возвышении как темный, расплывчатый силуэт сквозь пелену дождя и града. До нее оставалось, наверное, двести шагов. Казалось, вот-вот…
Как вдруг воздух впереди сгустился.
Это было не похоже на порыв ветра. Скорее физический барьер, внезапно выросший из ничего. Воздух потемнел, забурлил, как кипящая смола, и из него стал медленно, с тихим шипящим звуком, вытягиваться черный столб. Он медленно, с чудовищной, неживой плавностью раскачивался из стороны в сторону, как маятник, или как голова змеи, ищущей добычу по теплу и запаху. Он явно ощупывал пространство.
И он стоял прямо на нашем пути.
Глава 2
Перебежать улицу в сторону было нельзя — там зияла темная пасть переулка, из которого доносились уже не абстрактные звуки, а вполне конкретное — тяжелое, шаркающее, множественное шевеление. Там тоже были эти столбы, будь они неладны!
— Стоять! — резко, но негромко скомандовал я, вжимаясь спиной в шершавое бревно ближайшей избы. Все замерли.
Столп, качнувшись в нашу сторону, замер. Он был в двадцати шагах. От него исходил леденящий ментальный холод. Я чувствовал, как он сканирует пространство перед собой. Ищет жизнь. Яркую, горячую, пульсирующую жизненную силу. И особенно — чужеродную магию. Мою магию.
«Спрятаться», — пронеслось у меня в голове.
Я быстро огляделся. Рядом с нами, у стены избы, стояла большая, полупустая бочка для дождевой воды. Дальше, в углу двора, валялась груда мокрого, почерневшего сена, прижатая сверху старым колесом от телеги. Это было всё.
Идея была безумной. Но иного выбора не было.
— Микола, — прошептал я, едва шевеля губами. — В сено. Зарыться. Дышать тихо. Не шевелиться.
— Павел Ильич, — я кивнул на бочку. — Ты — туда. Затаиться.
Они с минуту смотрели на меня, не понимая. Столп снова качнулся, стал медленно, но неотвратимо плыть в нашу сторону, ощупывая пространство перед собой.
— Быстро! — прошипел Воскобойников, первым сообразив. Он бесшумно перекатился к бочке и, пригнувшись, замер за ней, слившись с тенью и стеной.
Микола пополз к куче сена. Тихо матерясь, начал зарываться в мокрую, вонючую массу.
А я остался на виду. Мне нужно было сделать две вещи. Первая — скрыть свою ауру, свою магическую сигнатуру. Я резко, как ныряльщик перед прыжком в ледяную воду, свернул свое внутреннее сияние, загнал его в самую глубь, под спуд, сделав себя на магическом уровне неотличимым от промокшего бревна или камня. Это было мучительно, как задержать дыхание до посинения.
Вторая веща была сложнее. Нужно было обмануть сам «сенсор» столпа. Он искал жизнь. Что противоположно жизни здесь и сейчас? Смерть. Но не настоящую — её не сымитируешь. А её эхо. Её образ.
Я прижался к стене, закрыл глаза и, не используя собственной силы (это бы сразу выдало меня), начал очень осторожно, как тончайшей кистью, рисовать в пространстве перед нашим укрытием иллюзию. Не визуальную — её бы ветер разорвал. А чувственную, эмоциональную. Я собрал отголоски страха, витавшие в воздухе (их было более чем достаточно), смешал их с воспоминанием о холодной пустоте, исходящей от мертвецов в пещере, и наложил этот «отпечаток» на наше реальное местоположение, но чуть в стороне, у соседнего пустого сарая. Получился фантом, маяк для слепого сенсора: «Вот здесь была жизнь, но ее только что погасили. Здесь теперь лишь пепел и тлен».
Столп, доплыв до сарая, замер. Он склонился над тем местом, пульсируя чуть ярче. Он «обнюхивал» мою ловушку. Мгновение, показавшееся вечностью. Потом он медленно, разочарованно, отплыл обратно, к центру улицы, и начал раскачиваться на месте, снова слепо сканируя окрестности, но уже потеряв наш четкий след.
Я не двигался, не дышал, пока черный столб, наконец, не начал медленно таять, растворяясь в бушующем воздухе, как чернильная капля в мутной воде. Опасность миновала. На время.
— Пошли, — выдохнул я, чувствуя, как с меня градом льёт пот, смешиваясь с ледяным дождем. — Быстро. Пока не появился следующий.
Дом Коршуна стоял на отшибе, притулившись к отвесной скале, которая служила ему естественной защитой с одной стороны. Это была не изба, а скорее мастерская или ангар — длинное, низкое сооружение из темного бревна с огромными, ныне наглухо закрытыми воротами. Из трубы валил дым — старик был дома.