Андрей Посняков – Князь тишины. Том 1 (страница 8)

— Ну что, голубчик? — спросил он негромко. — Сам за мной пойдёшь, аль принуждать придётся?

Я открыл было рот, чтобы что-то сказать — объяснить, что это была самооборона, что они первые напали… Но опыт двора и тюрем Тайной канцелярии подсказывал: сейчас слова ничего не решат. Нужны свидетели, покровители, деньги. У меня не было ничего из этого.

— Это они… — начал было Прошка, но городовой даже не взглянул на него.

— Молчи, сопляк. Не твоё дело.

Я видел, как его рука потянулась не к толстому, короткому ослопу на поясе — дубинке. Но он её не выхватил. Вместо этого он что-то пробормотал себе под нос. Слова были неразборчивы, но сразу же почувствовался в воздухе морозец. Ага, заклинание.

И вдруг мои руки сами собой рванулись за спину, словно их схватили и скрутили невидимые верёвки! Я попытался дернуться — и ощутил жгучую, леденящую боль в запястьях, будто они были опутаны проволокой из колкого льда. Это было примитивное, но действенное заклятье удержания — «холодные путы». Уличная магия полицейских, для буянов и беглых.

— Ага, небось, не ожидал? — городовой самодовольно хмыкнул, видя, как я замер от неожиданности и боли. — Думал, только кулаками махать умеешь? Здесь, браток, закон. И он — с зигзагом. Пойдём-ка, побеседуем.

Он грубо взял меня за плечо и поволок за собой. Купец Никанор пошёл следом, продолжая нести гневную тираду о порушенном порядке и убытках. Прошка, бледный как смерть, остался стоять на площади, сжимая в потных ладонях свой гривенник.

***

Мы двинулись по Богородицкой, к каменному зданию с двуглавым орлом над входом — части съезжей избы, местного полицейского участка. По пути городовой не умолкал, ворча и поучая, лениво шевеля толстыми губами:

— Ишь ты, форсун непутёвый! Молодо-зелено, а уже фордыбачишь. Думаешь, коли силёнка есть, так и все дозволено? Ан нет, голубчик! Закон — тайга, а ты в ней — белка! И найду, и пришибу, коли што!.. Нашему брату, служивому, только дай повод — мы тебя, супостата, по всем пунктам Уложения уголовного прокатаем! От 154-й до 203-й! И каждая тебе, олуху, — розги да смирительный дом!.. И что в голове-то у тебя? Мозги, аль опилки? Работу добрую имел — и на тебе! Вместо благодарности — морду бить! Да ещё каких? Известных всему городу людей! Теперь, брат, держись… Тебя, я гляжу, по полной программе надо, чтоб понял, где раки зимуют!..

Я благоразумно помалкивал, в монолог этот не влезая, пытаясь придумать как выбираться из ситуации.

Городовой втолкнул меня в полуподвальное сырое помещение.

— Тут пока посиди, подумай! Как исправник с утреннего рапорта вернётся — разберёмся. А там, глядишь, и в острог определим, на хлеб да на воду… Бунтовать вздумал в благополучном граде!

Городовой щёлкнул пальцами, ледяные путы на запястьях исчезли, оставив лишь ноющую ломоту в костях.

Дверь с маленьким зарешечённым окошком скрипнула и захлопнулась.

Шаги затихли. Я остался один в полумраке, прислонившись к холодной, шершавой стене. Через крошечное оконце под самым потолком лился скупой луч света, в котором кружились пылинки.

Ирония судьбы была горькой, как полынь. Вчера — Император Всероссийский Александр Первый. Сегодня — арестант в камере съезжей избы уездного городишки, задержанный за уличную потасовку.

Тишина в камере была густой и давила на мозги. Я сидел на голых досках нар, прислонившись спиной к шершавой стене. Боль в боку притупилась до нудного, постоянного гула. Мысли, острые и ясные после побега и драки, теперь растекались вязкой усталостью.

Император Всероссийский. В камере для буянов. За драку с уличными хамами. Ирон…

— Иронично, да? — прозвучал вдруг хриплый, скрипучий голос, будто два камня терлись друг о друга.

Я вздрогнул. Резко оглядел камеру. Полутьма, луч пыли под потолком, запах плесени… Никого.

— Галлюцинации, — прошептал я себе. — От боли. Или от потрясения.

— От потрясения, говоришь? — голос снова проскрипел, теперь звучал насмешливо. — Уж у кого-кого, а у тебя, Александр Павлович, потрясений на веку хватило бы на десяток простых смертных. А в галлюцинации не веришь. Не царское это дело — с чертями разговаривать. Хотя… некоторые твои министры…

Я вскочил, прижавшись к противоположной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Принялся вглядываться в каждый угол, в каждую тень. Голос был слишком реален, слишком… осязаемо противен.

— Кто здесь? Покажись!

— А я и не прячусь, государь. Ты на меня пялишься уже который час. Ослеп, что ли? Или глаза за мыслями царскими не видят камня под носом?

Камень? Я медленно перевел взгляд на стену, к которой только что прислонялся. Кладка была грубой, из неровных булыжников и толстых слоев известкового раствора. И почти на уровне плеча, между двумя особенно крупными валунами, торчал еще один. Темно-серый, размером с крупный абрикос, с гладкой, будто отполированной ветрами поверхностью. И на этой поверхности… нет, это не игра света. Это было похоже на лицо. Схематичное, словно на древней монете или наскальном рисунке: два углубления-глазницы, выступающий носовой бугор и жесткая линия рта, вечно поджатая в недовольстве.

— Ты… камень? — нелепо спросил я.

— Ура! — голос прозвучал с сардонической радостью. — Прозрел! Да, я камень. Осколок старой горы. Кусок гранита с душой, если угодно. А ты — император с телом сопляка. Пара, надо сказать, подходящая.

Я шагнул ближе. Прищурился, вглядываясь в странный силуэт.

— Как ты… откуда ты знаешь, кто я?

— Вижу, — коротко отрезал Камень. Глазницы, казалось, сверкнули тусклым, как у угля, светом. — Вижу не глазами, государь. Вижу суть. Тень на твоей душе — и трон за ней. Славную битву проиграл, надо сказать. Жалко.

Холод пробежал по спине. Этот… предмет все знал обо мне!

— Что ты такое?

— Уже спрашивал. Камень. Заключенный. Как и ты, кстати. Только ты — на день-два, а я — лет на полсотни, не меньше. Пока не задохнусь тут в этой человеческой штукатурке, — Камень совсем по-старчески покряхтел, а потом добавил деловито: — Или пока ты меня не вытащишь.

— Вытащить?

— Ну да! — Камень фыркнул, и со стены посыпалась мелкая пыль. — Руками, император! Прикажи своим царским перстам поработать. Раствор старый, крошится. Выковыривай меня отсюда. Помоги, не дай погибнуть!

Я с недоумением посмотрел на свои руки, на гладкие стены. Чем? Ногти были коротко острижены, в карманах — пусто, если не считать жалких медяков от купца.

— Чем? У меня нет…

— Соображай! — проворчал Камень. — Голова-то на плечах не для одной короны! Ищи! В углах покопайся, под нарами. Вы, цари, всегда все на готовенькое любили.

Какой ворчливый и беспардонный Камень! Может, пусть и остается тут?

— Да не обижайся, я ведь не со зла, — проскрежетал Камень.

— Ты мысли можешь читать?

— Ну… могу. Немного.

— Во дела!

— Ага. А теперь давай. Поищи что-нибудь, чтобы меня высвободить!

Повинуясь странному импульсу, я опустился на колени. Пол был земляной, утоптанный до каменной твердости. Начал шарить в углу, где темнота была особенно густой. Пальцы наткнулись на что-то твердое, мелкое. Щепка. Потом — обломок ржавого гвоздя. И, наконец, под самым краем дощатого нара, я нащупал гладкий, округлый предмет. Пуговица. Большая, медная, вероятно, оторвавшаяся от шинели какого-то прошлого постояльца. Ее край был сточен и остёр.

— Нашёл что-нибудь, или только царскую… пыль поднял? — раздалось со стены.

И рассмеялся — скрипучим противным смехом.

— Пуговицу, — сказал я, поднимаясь.

— Пуговица! — Камень фыркнул. — Великое орудие освобождения. Ну, давай, действуй, полководец. Начинай осаду моего крепостного вала.

Я приставил острый край пуговицы к известковому шву рядом с камнем. Раствор был старым, пористым. Надавил. Хрупкая известь посыпалась мелкой белой пылью. Работа шла мучительно медленно. Я ковырял, скоблил, счищая раствор миллиметр за миллиметром, периодически останавливаясь, чтобы прислушаться к шагам снаружи. Ладони быстро покрылись царапинами и залоснились от пота, боль в боку снова разгорелась от неудобной позы, но я не останавливался. В этом абсурдном действии была странная, гипнотическая цель.

— Давай, давай… — подбадривал — или подгонял — меня Камень. — Небось, при Бородине не так долго копали… Хотя, кто его знает…

— Замолчи, — сквозь зубы процедил я, вкладывая в работу всю ярость и унижение последних часов.

Наконец, шов вокруг камня углубился достаточно. Я втиснул в него пальцы, ухватился за гладкую, прохладную поверхность и, напрягая мышцы спины и плеч (тело жалобно отдалось стонущей болью), потащил на себя.

Раздался сухой хруст. Камень, размером с кулак, вывалился из стены мне в ладонь, оставив после себя аккуратное темное гнездо.

Я отошел назад, держа в руке странную ношу. Камень был тяжелее, чем выглядел, и на удивление теплым. И лицо на нем… оно теперь казалось еще выразительнее. Камень лежал на ладони, и его «взгляд» был устремлен вверх, прямо на меня.

— Так кто ты такой? — спросил я, поглядывая на Камень.

Он на моей ладони как будто повернулся, выбирая лучший ракурс.

— Барон фон Шварцфельс! — торжественно произнес Камень.

— Барон… фон Шварцфельс? Немец что ли?

— Сам ты немец! Русский я! Батюшка мой, Глеб Егорыч, при царе, при Петре Первом, служил каменщиком. Может слышал? Или читал?

— Не припомню, — пожал я плечами. И улыбнулся: — Так значит по батюшке ты Глебыч?