Андрей Посняков – Князь тишины. Том 1 (страница 10)

— Ага, — усомнился я. — Забыли. Так же, как стена разрушилась!

Камень сварливо кашлянул:

— Ну, ты это… не утрируй. Забытье — одно, а стенку пробить — совсем другое.

— Понятно. Тут не магия, тут кирка надобна!

— Вот, Саша зря ты так! У каждого ошибки бывают.

— Ладно, — согласился я. — Раз, говоришь, надзиратели про меня забыли… То не могли бы они сейчас просто открыть замки? Мы б с тобой бы и вышли. И нечего огород городить.

Я говорил с ехидцей, прекрасно зная, что навязать человеку свою волю — довольно непросто. Одно дело — исподволь приказать что-то забыть, что-то, по большому-то счету, не очень и важное… И совсем другое — заставить исполнять то, что пойдет в разрез со служебными обязанностями, въевшимися в подкорку, со всем образом жизни. Тут тухлые заклинания не прокатят!

— Ты же все понимаешь, — почуяв мою мысль, грустно промолвил камень. — Ничего! Завтра еще попытаемся… Хотя…

Он снова замолк, но я чувствовал, молчание это было вовсе не от обиды. Мой новый приятель словно бы что-то ощутил, и сейчас раздумывал… о чем?

— Дружок твой здесь, — послышалось в мозгу.

Я встрепенулся:

— Что за дружок?

— Ну, тот… парнишка…

— А! Прошка… Интересно, что он тут забыл? Решил меня навестить?

— Да… Он что-то с собой принес… Ммм… Пироги с капустой!

— Ага! Передачка… — я посмотрел на Камень. — Слушай, а ты не мог бы всех надзирателей усыпить? Хотя бы на полчаса…

И здесь я тоже хорошо понимал, что, при всей своей кажущейся простоте, «сонная» магия требовала хорошо отработанного навыка, наслать на кого-то сон тоже было не так-то легко. Впрочем, все зависело от расстояния и от времени… Ну и сил, куда же без них.

— Минут на пять если только, — чуть помолчав, со вздохом признался Глыбыч. — Или того меньше… Ну, ты ж сам понимаешь!

— Понимаю, да…

Я прекрасно осознавал, что когда-то, будучи Императором, вполне мог использовать всю эту «домашнюю» магию: на сон, на забытье, даже на разрушение стен. Использовать, конечно, не без труда, но — спокойно.

Сейчас же, в этом новом теле, я пока что чувствовал себе скованно, мои магические способности проявлялись только в какой-то экстренной ситуации, и то сильно в обрезанном виде, а потом опять засыпали. И я пока не знал, как всем этим управлять.

Снова обдало морозцем… По коже побежали мурашки. Возникли, запрыгали по стене зеленоватые искорки… пшикнули… пропали… Однако, морозец никуда не делся — магия продолжалась.

— Надзиратели спят! — обрадовано доложил Глыбыч. — Твой дружок вошел… Велю ему снять за стены ключ… Да не тот, чучело! Там, где бирка с циферкой три! Мы ж в третьей камере… Ага, молодец! Давай теперь быстренько прямо по коридору… Да осторожнее, не споткнись!

Снаружи, за обитой железом дверью, послышались торопливые шаги. Загремел замок… Дверь со скрипом отворилась…

— Проша! Молодец!

— Я… я совсем не… — парника явно был не в себе.

— Бежим! — я схватил его руку. — Некогда тут пока что…

Темный коридор. Небольшой зальчик — дежурка. За парапетом, уронив голову на стол, храпел усатый надзиратель в синем полицейском мундире. Его сотоварищ, вытянув тощие ноги, сладко пускал слюни на креслице в углу.

— Листок из журнала вырви, — из кармана посоветовал Глыбыч.

Я было дернулся:

— Ты ж сказал, они сами…

— Чтоб верней!

Что ж, в чем-то он был прав.

Схватив лежавшую на столе толстую конторскую книгу, я вырвал последний исписанный листок и поспешно выбежал вон.

Светало. Краешек неба уже занялся прятавшимся за горами рассветом.

— Ну, что, куда?

— Я — домой, — улыбнулся Прошка. — А то тетушка и так, поди, обыскалась. Ужо, задаст! Хотя, она у меня добрая. А ты куда, Сань? Тоже домой?

— Домой…

Я покачал головой — знать бы еще, где дом-то? Скомканный, вырванный из полицейского журнала, листок сих пор жег мне ладонь — выбросить его на мостовую или просто зашвырнуть в кусты не позволяло воспитание.

— Вон — остановка, — мой юный друг указал рукой на полосатую дощатую будку, видневшуюся в полсотне шагов впереди, за ивою. — Скоро омнибус пойдет. А то неохота пешком через весь город! А полушка за поезд — разве деньги?

По нарочито-безразличному тону я сразу же понял — добраться до дома Прошка запросто мог бы и пешком, уж не развалился бы! Просто захотелось лишний раз на омнибусе прокатиться! А что? Раз уж денежка завелась — мог себе позволить.

Несмотря на ранний час, на остановке уже толпился народ — парочка трубочистов в черных кафтанах, артельщики, мастеровые в суконках, крестьянки с большими плетеными корзинами — видать, что-то привезли на рынок, продать на оброк. Интересно, что они могли сейчас привезти-то? Фрукты-овощи — еще не выросли, ягодам да грибам тоже не сезон. Верно, яйца, сыр, маслице, молчок, да вяленая рыбка. Не все крестьяне впроголодь жили, у зажиточного-то помещика — и крестьяне зажиточные. Ну, а кто голь-шмоль — те и выгоняли крестьян на оброк, в наем отдавали или вообще старались продать. Продавали и землю, да, оставаясь потом ни с чем, быстро приходили в самое захудалое состояние.

Завидев чугунную урну, я уж собрался выбросить листок… Да вовремя сообразил — там ведь про меня что-то написано!

Ну, да, так и есть!

«Бестужев Александр Николаевич, осьмнадцати лет, учащийся седьмаго класса городской классической гимназии, проживающий по адресу Лебяжий переулок, 5.

Прочитав, я бросил бумажку в урну и ткнул Прошку локтем:

— До Лебяжьего доеду?

— Доедешь. Тут прямо все.

— О, идет, идет! — вдруг заволновался народ. — Едет! Нынче, похоже, паровой!

— Вот славно-то! — обрадовалась дородная крестьянка в широкой синей юбке и цветастом платке. Во прошлый-то раз на лошадном тряслися — так все яйца в корзине побились!

— Так уж и все? — сдвинув на затылок картуз, засмеялся артельщик с лучковой пилой за плечами.

Подошел омнибус — большая повозка с сиденьями в ряд, такие в Петербурге еще назывались «линейками». Слышно было, как в паровой машине, расположенной впереди, под капотом, тяжело ходил поршень. Из торчащей вверх трубы, похоже на самоварную, пополам с паром летели голубоватые искорки магии, не столь уж и сильной, но действенной. Без магии небольшой паровой двигатель просто не потянул бы громоздкую колымагу! Но и магия всего лишь усиливала тягу, не создавая ничего своего.

Вожатый омнибуса — усач лет сорока, в форменном коричневом сюртуке и фуражке с серебристым двуглавым орлом, важно положи руки на рычаги управления.

Переговариваясь, народ быстро рассаживался, передавая плату за проезд. По краю крыши шла табличка с маршрутом: «№ 4 — По всей Богородицкой улице, от дер. Гнетово, до Воздухоплавательного поля»

— Едем!

Позвонив в колокольчик, вожатый передвинул рычаг, и тяжелая колымага плавно тронулась с места. Большие колеса омнибуса были обиты обычными железными шинами, однако, на булыжниках ничуть не трясло: амортизаторы радостно сияли голубоватыми искрами утренней магией, коей вполне хватало до вечера.

Впрочем, хватало далеко не всегда — и тогда начинало немилосердно трясти, как и в «лошадном» — гужевом — варианте, когда в ту же повозку запрягали парочку — а то и четырех — лошадей.

Обычая бытовая магия работала не так уж и долго, и отнюдь не гарантировала полного успеха поездки. Именно поэтому междугородние почтово-пассажирские дилижансы, даже двигаясь на паровой тяге, всегда прихватывали с собой и лошадок. Так, на всякий случай.

Впереди, за тополями и вязами, показался Собор.

— Торговая площадь! — плавно снижая скорость, объявил вожатый. — Следующая — Петербургская улица.

Половина омнибуса вышла, что и понятно — центр. Прошка с опаскою покосился на трактир и торговую галерею, но, вслух ничего не сказал, лишь вздохнул облегченно, когда омнибус вновь тронулся в путь.

— Петербургская улица… Следующая — Лебяжий переулок!

Сойдя на остановке, я махнул Прошке рукой и свернул в переулок, утопавший в зелени рябин, кленов и тоненьких молодых березок. По всему переулку тянулись палисадники, за невысокими заборами виднелись густые кусты смородины и сирени.

Завидев белевшую на заборе табличку с номером дома, я толкнул калитку… Где-то рядом вдруг залаял пес… Радостно так залаял, как видно, меня хорошо знал. Точнее, не меня, а этого вот… Бестужева.

Запущенный палисадник. Смородиновые кусты, пара яблонь, колодец. Сразу за яблонями и кустами — приземистый старый дом. Именно дом, а не изба: два крыла, посередине крыльцо с верандою. От калитки к веранде вела протоптанная тропинка.