Андрей Посняков – Князь тишины. Том 1 (страница 12)
Сейчас «маменька» его…
— Спит твоя маменька, — хохотнул Камень. — Смотри, не разбуди.
— Ага… Тсс! — усевшись на стол, я высунулся в окно, едва не уронив герань, или что там росло в горшке.
— Привет, Сань! — выбравшись из кустов, зашептал мальчишка. — Сестрица прислала спросить, как там альбом?
А-а-а! Вот, значит, что… Этот парнишка — братец той самой девушки, Алмазовой Елены.
— Ничего, стихи уже написал. Могу альбомчик вернуть.
— Она просила, чтоб лично ей в руки. Давай после экзамена, завтра?
— Давай…
Как вел себя Глыбыч, лучше не говорить…
Глава 6
Пришла служанка, тетка Марфа, вся такая степенная, в белом переднике и чепце:
— Барин требует вас к себе в кабинет, Александр Николаевич.
Я насторожился. «Требует». Не «ждёт» или «просит». Требует. Интонация Марфы не оставляла сомнений — разговор будет серьёзным. Не выдать бы себя.
Я поправил мятую рубаху, спрятал Глыбыча поглубже в карман (он буркнул что-то неразборчивое, но умолк) и пошёл по тёмному коридору к двери в левое крыло дома.
Кабинет отца, Николая Сергеевича Бестужева, был точным отражением его нынешней жизни — капля былой гордости в море вынужденной скромности. Небольшая комната, заставленная книгами. Полки до потолка, грузные, из тёмного дуба, явно пережившие не один переезд. На них — настоящий арсенал инакомыслия: Вольтер, Монтескьё, Радищев в потёртых переплётах, труды по истории и философии, своды законов разных держав.
Сам Бестужев-старший сидел за массивным письменным столом, освещённым зеленоватым светом магической лампы-«светляка» — шарика, заточенного в медную ажурную клетку, внутри которого сонно перекатывалась светящаяся субстанция. Фигура отца, даже сидя, сохраняла следы былой выправки — прямая спина, плечи, привыкшие к мундиру, который он теперь никогда не наденет. Лицо — измождённое, с резкими, благородными чертами, прорезанное глубокими морщинами у рта и на лбу. Седина висков оттеняет тёмные, ещё живые и очень умные глаза. В них сейчас горел не гнев, а усталая, тяжёлая тревога. Дворянин. Даже здесь, на краю света, даже сломленный — дворянин.
— Садись, Александр, — тихо сказал Бестужев-старший, не поднимая на меня взгляд. Его пальцы перебирали листки какого-то отчёта — вероятно, с той самой метеостанции.
Я сел в кожаное кресло напротив, чувствуя себя странно. Я, Александр Павлович, сидел перед подданным, государственным преступником, чью судьбу я некогда решил. И этот преступник был «отцом» тому телу, которое я теперь занимал. Абсурд сгущался, как туман за Стеной.
Бестужев отложил бумаги, сложил руки на столе и посмотрел на меня. Взгляд был проницательным, сканирующим.
— Марфа говорила, ты ночевал не дома. Мать сказала — «подрабатывал». — Он сделал небольшую паузу, давая мне возможность подтвердить эту легенду. Я молчал. — Я обошёл несколько лавок у «Галереи». Никанор Иванович Сыромятников, чей воз ты якобы разгружал, приехал только сегодня, до этого был в отъезде. Легенда что-то не сходится.
Я не ответил.
— Не притворяйся, Саша. Я не слепой и не дурак. Ты ходил в крепость. К Корпусу Стражей. Ты хотел записаться на Испытание.
Он тяжело вздохнул.
— Зачем? Попытка вырваться отсюда? Слава? Искупление «позора» семьи? Поверь, твоя смерть ничего не искупит. Только добавит горя твоей матери.
— Говорят из девяти — один возвращается, — попытался я парировать, вспоминая слова, сказанные кем-то еще тому, настоящему сыну Бестужева.
Отец горько усмехнулся.
— Один? Из девяти? — Он покачал головой. — Это сказки, Александр. Сладкие леденцы для отчаявшихся мальчишек. Я знаю чуть больше твое — кое-какие связи, пусть и не все, но все же остались. Я видел списки. Я разговаривал со старыми служаками. Никто. Ни один живой человек за последние тридцать лет не вернулся из-за Стены после добровольного сброса. Никто. Эти «единицы» — миф. Их придумали, чтобы был стимул. Чтобы был поток мяса… прости, добровольцев. Чтобы у людей на краю света оставалась призрачная надежда.
Его слова падали, как камни, в тишину кабинета.
— Но… кадеты-то попадают в Стражи. Их отбирают.
— Кадетов отбирают по результатам испытаний до сброса. Лучших. Самых перспективных. Их не сбрасывают за Стену на верную гибель. Их сбрасывают в учебную зону, на пять вёрст вглубь, с полным снаряжением и маршрутом к условному «рубежу». И то не все возвращаются. А добровольцы… тем более из ссыльных семей… — он махнул рукой, — доброволец — это расходный материал. Разведчик один на тысячу шансов. Ладно. Оставим это. Допустим, чудо. Допустим, ты — тот самый один из десяти, кто выживет. Что дальше? Ты станешь винтиком в машине, которая давит таких, как мы. Ты будешь охранять Стену для Империи, которая сослала твоего отца и сломала ему жизнь.
Здесь в его голосе впервые прозвучала не боль, а сталь. Сталь убеждений.
— Выходя на Сенатскую площадь, мы не хотели крови. Мы хотели перемен. Свободы. Конституции. Мы хотели, чтобы Россия шла в ногу с веком, а не плелась в хвосте устарелых догм.
В груди заклокотало и стало обжигающе горячо. Слова начали рваться наружу, но это уже не голос Саши Бестужева. Это голос человека, который держал в руках судьбы миллионов и видел картину целиком.
— Вы хотели перемен в один день, — сказал я, и мой тон заставил отца вздрогнуть и пристальнее вглядеться в меня. — Свергнуть законную власть силой. На волне хаоса и неразберихи. Вы думали, что после этого наступит свобода? Наступила бы анархия. За вами, господами-идеалистами, пришли бы другие. Те, кому нужна не конституция, а власть. Крови было бы в десятки раз больше. И закончилось бы всё не свободой, а диктатурой. Ещё Жестокой и беспощадной.
Отец откинулся в кресле, поражённый. Он слышал эти аргументы раньше — из прокламаций правительства, из уст официальных лиц. Но сейчас они звучали из уст его собственного сына, с ледяной, не по годам уверенной убеждённостью.
— Ты… откуда ты это знаешь? — тихо спросил он.
— Я читаю, — уклонился я. — История знает множество примеров. Французская революция, которая породила гильотину и Наполеона. Английская, которая привела к диктатуре Кромвеля. Вы рвались разбить старую систему, не имея плана, как строить новую. Вы играли с огнём в пороховом погребе.
Отец поднялся с места, подошел к столику. Посмотрел на бутылку, но покачал головой, отошел к окну.
— Значит, по-твоему, нужно было молчать?
— Если что-то не устраивало, то нет, — твёрдо ответил я. — Говорить. Менять. Но менять постепенно. Реформами, а не революцией. Вы же выбрали путь, который гарантированно ведёт к краху и репрессиям. И ожидаемо проиграли. А расплачиваются за ваше поражение до сих пор — ваши семьи, ваши дети. Мы здесь, на краю света, потому что вы поставили на карту всё и проиграли.
В кабинете повисла тягучая тишина. Отец посмотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах промелькнули эмоции — шок, гнев, обида, и… странное, зарождающееся уважение.
— Ты говоришь не как мальчишка. Ты говоришь… как они. Как те, кто нас судил, — наконец выдохнул он.
«Как я», — пронеслось у меня в голове. Я встал, подошёл к книжным полкам, чтобы скрыть дрожь в руках. Мои пальцы скользнули по корешку «Духа законов» Монтескьё.
— Я говорю как человек, который видит последствия, — сказал я. — Ваши идеи были благородны. Ваш метод — самоубийственен. Вы хотели освободить Россию, а приковали к позорному столбу своих близких. Разве это победа?
Я обернулся. Он сидел, ссутулившись, постаревший за несколько минут этой беседы. Вся его правота, всё его мужество ссыльного, разбились о железную аргументацию, высказанную его же сыном.
— Что же мне было делать? — спросил он уже не меня, а, казалось, сам себя, призраков прошлого. — Молчать?
— Работать, — тихо сказал я. — Использовать свой ум, своё положение. Менять сознание людей. Готовить почву. И ждать подходящего момента для реформ, а не для взрыва. Выбор не между рабством и кровавой революцией. Выбор — между хаосом и эволюцией. Вы выбрали хаос.
Он долго молчал, глядя в зеленоватый свет лампы.
— Уходи, Александр. Мне нужно… подумать.
Я вышел из кабинета. Из кармана послышался тихий скрип:
— Жёстко, государь. Очень жёстко. Но… по делу.
***
Утро. Путь в Губернскую Классическую гимназию (здесь её с претензией называли «академией») лежал по оживлённой Птичьей улице. Здание гимназии, вросшее в землю уральским бурым камнем, скорее напоминало казарму или миниатюрную крепость: три этажа с узкими, как бойницы, окнами, островерхая крыша и массивные дубовые двери, над которыми гордо красовался позолоченный двуглавый орёл — напоминание о том, что даже здесь, на краю цивилизации, простирается крыло Империи.
Внутри пахло старым деревом, мелом, воском для паркета и — безошибочно — деньгами и амбициями. Поступить в Губернскую Классическую академию мог позволить себе не каждый.
В вестибюле уже кипела жизнь. Настоящий был срез местного «бомонда» — сыновей тех, кто правил Приграничьем: отпрыски владельцев паровых мельниц и дилижансных контор, в дорогих, но безвкусных сюртуках, с жилетами, от которых рябит в глазах от вычурных узоров. Сынки крупных чиновников, с надменными взглядами и идеально уложенными волосами, обсуждавшие последние столичные сплетни, доносившиеся с опозданием в месяц. И, конечно, «боярчата» — представители не столь могущественных, но древних местных кланов, вроде Акмедовых или Турусовых, чьи предки селились здесь ещё до постройки Стены. Их одежда была скромнее, но в осанке, в холодных, оценивающих взглядах читалась уверенность в своём праве на это пространство по рождению.