Андрей Посняков – Князь тишины. Том 1 (страница 7)

— Да! — убрав деньги в карман, вдруг вспомнил я. — Тут трактир ведь рядом? Надо бы возницу позвать…дядьку Никанора. Сказать, что разгрузили уже.

Напарник сразу же оживился:

— Так я сбегаю! Посейчас.

— Постой! Вместе пойдем. Заодно перекусим.

***

Двухэтажное каменное здание трактира располагалось на другом конце площади, на первом этаж — закусочная, на втором — бильярд и номера.

Возник Никанор, сидя за широким столом в компании таких же деловитых мужичков, неспешно пил пиво из большой деревянной кружки. Завидев нас, ухмыльнулся и вытащил две медяхи — тоже, не обманул.

Вежливо поблагодарив, я подошел к прилавку и заказал кружок краковской, фунт ситного и две кружки кваса.

— За все — две копейки, — наливая квас, кивнул усатый приказчик в грязном полотняном фартуке. — Ежели во дворе будете пить, попрошу еще копейку в залог!

-Да пожалуйста, получите!

Бросив копейку на прилавок, я взял кружку и колбасу и повернулся к напарнику:

— Ну, веди, брат!

Просторный двор трактира заливало яркое майское солнце. У дощатого забора зеленела трава, покачивались на ветру мохнатые солнышки одуванчиков. Мы с Прошкой уселись на бревна…

— Ты, я вижу, местный? — отпив квасу, тут же поинтересовался я.

Засмеявшись, Прошка кивнул:

— Тутошние мы, да. А чего?

— А я здесь недавно. Ты б мне пояснил кто тут да что? Вот тот красивый желтый особняк с мезонином, недалеко от лавок — он чей?

— Вестимо — городничего! — снова засмеялся парнишка. — Рукавишников, Павел Петрович, действительный статский советник. А напротив трактира — дворянское собрание. Предводитель нынче Саровский, Игнат Петрович, полковник от инфантерии в отставке.

Саровский, Рукавишников… Надо запомнить, пригодится.

Парнишка и впрямь, шустрый — много, чего знает! В самый раз, чтоб рекогносцировку провести.

И помнить — не высовываться, не попасться, и, для начала — стать здесь своим. Вернее, не стать, а быть… казаться.

— А гимназия у вас есть?

— А как же нет-то? Эвон, от площади улица — Петербургская называется, так там… Ой…

Испуганно моргнув, Прошка едва не выронил кружку.

Я повернул голову. Из трактира во двор вышли трое парняг самого гнусного вида. Краснолицый здоровяк в небрежно расстегнутом на груди сюртуке и голубой гарусной жилетке, и двое юнцов чуть помоложе, в картузах и серых косовороточках, в блескучих яловых сапогах.

— Здорово, Проха, — подойдя, недобро прищурился краснолицый. — Это кто с тобой?

— Это… это Саня… знакомый…

Глаза Прошки испугано забегали.

Здоровяк перевел мутный взгляд на меня:

— Э, тля! Ты что нашим работу перебиваешь? Тебе кто здесь деньгу зашибать разрешил?

Глава 4

Я глянул этому краснолицему быку прямо в его мутные, заплывшие жиром глазки. Типичный уличный задира. Не пуганный. Но всему приходит конец.

Держался я просто, по-уличному, руки в карманах штанов, чуть прислонившись к бревну.

— А тебе кто разрешил тут вопросы задавать, товарищ? — спросил я спокойно. Голос вышел у меня хрипловатым от усталости, но без тени страха. — Работу не перебиваю. За свою — нанялся. А ты — мимо проходи.

Прошка удивленно открыл рот. Явно не ожидал, что кто-то будет возражать этому здоровяку. Потом заёрзал, готовый провалиться сквозь землю.

Здоровяк фыркнул. Его рожа растянулась в ухмылке, обнажив жёлтые, редкие зубы.

— О-о-о! — протянул он с притворным восхищением. — Гляньте-ка, братцы, птица какая говорящая нашлась! Учит как жить! Ты, сопляк, знаешь, с кем разговариваешь?

— С тем, кто мешает квас пить, — отрезал я, отхлебнул из кружки и поставил её на бревно. — Иди своей дорогой. Солнце светит, птички поют. Не порть день.

Тишина во дворе стала звенящей. Даже приказчик в дверях трактира замер с тряпкой в руке. Двое молодчиков за спиной вожака переглянулись, явно не ожидая такой наглости.

Лицо здоровяка побагровело. Притворная весёлость вмиг слетела с него.

— Ах ты, щенок паршивый! — зарычал он и, недолго думая, размахнулся здоровенным кулачищем, целясь мне в висок.

Удар был бы тяжёлый, тупой, рассчитанный на то, чтобы сбить за раз с ног. Тот самый удар, которым усмиряют непокорных и пьяных в кабаках и на задворках. Только вот я не был тем, кого можно бить.

Я не стал блокировать выпад. Просто вовремя сделал шага назад — точный, выверенный, экономичный. Кулак со свистом прошелестел в сантиметре от моего носа. А противник, вложивший в удар весь свой вес и злобу, не встретив ожидаемого сопротивления, со всего маха грохнулся лицом в ту самую большую коричневую лужу у забора.

Звук был сочным, хлюпающим. На миг воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь бульканьем.

Здоровяк, фыркая и отплёвываясь, поднялся на колени. Он был с головы до ног в жидкой, вонючей грязи. Лицо, борода, сюртук — всё было в коричневой массе. В его глазах, уже не мутных, а ясных от бешенства, вспыхнул настоящий, животный гнев.

— У-у-у… р-разорву! — захрипел он, с трудом поднимаясь. — Бей его! Вместе! Задавим!

Двое его подпевал, ошеломлённые падением вожака, опомнились и кинулись на меня с двух сторон.

Ну что за движения? Никакой грации и умения. Только грубая сила и желание завалить, забить кулаками. Сразу видно, придворную школу боевых искусств они не заканчивали.

В отличие от меня.

Первый, долговязый, потянулся ко мне длинными ручищами. Я пропустил его чуть вперёд, резко присел и бёдрами выбил ему опору из-под ног. Задира с глухим стоном полетел вперёд, растянувшись на земле.

Второй, коренастый и вертлявый, уже почти вцепился мне в горло. Я не стал отбивать его руки. Вместо этого всадил ему локтем словно молотком под самое ребро. Раздался приглушённый хруст и вздох, полный боли. Я тут же, не давая опомниться, взял противника за запястье и плечо, сделал быстрый разворот — отправил в тот же самый коричневый памятный суп, где уже побывали остальные его приятели.

Вся схватка заняла меньше минуты.

Я стоял, слегка расставив ноги. Боль в боку, уснувшая было, проснулась и заныла с новой силой.

Прошка застыл с открытым ртом, держа в руках недопитую кружку кваса.

— Ты… чего это? — вымолвил он, с растерянностью глядя на меня.

— Я же из предупреждал, — усмехнулся я, допив квас. — Ладно, пошли. И так столько шуму устроили…

— Стой! Стой, падла! Куда это ты собрался?! Да как ты смеешь?!

Рев, зычный и яростный, прорезал воздух. Я обернулся. Из дверей лавки, сметая с пути изумлённых прохожих, нёсся тот самый бородатый купец. Лицо его, прежде хмурое и деловитое, теперь было багровым от гнева. Картуз съехал на затылок, распахнутый армяк развевался, как крылья разъярённой птицы.

— Моих сынков побил?! Моих! — он уже был передо мной, тыча толстым пальцем то в мою грудь, то назад, во двор трактира, откуда уже выползали, пошатываясь, три грязных, жалких фигуры. — Да я тебя, супостата, в солдаты сдам! В Сибирь упеку! В каторжники!

Я попытался отступить, но не успел. Крик купца прорезал округу.

— Городовой! Где городовой?! Хватай буяна! Разбойник! Убивец! Держи его!

Из-за угла Галереи появилась синяя фигура. Городовой. Не молодой, видимо, отставной унтер, с седыми, щетинкой торчащими усами и начищенной до блеска бляхой на животе. На лице — привычная смесь скуки и раздражения от необходимости шевелиться.

— Чего орёшь, Никанор Иваныч? Порядок нарушаешь, — буркнул он, подходя. Но взгляд его, цепкий и опытный, уже скользнул по мне, по перепуганному Прошке, по вылезающим из трактирного двора здоровяке с его компанией.

— Порядок?! Да это вон тут порядок нарушает! — захлёбываясь от ярости, завопил купец. — Сынков избил! Смотри, в грязи вывалял! Свидетельства есть! Все видели!

Городовой вздохнул так, словно на его плечи взгромоздили неподъёмный груз. Он подошёл ко мне вплотную.