Андрей Посняков – Князь тишины. Том 1 (страница 5)
Простолюдинка (ну, кто же еще?) давно потеряла фуражку, каштановые локоны ее развевались за плечами, касаясь моего лица… и это не было неприятно!
Верст сорок в час… Вот это скорость, куда там орловским рысакам! Но, главное — зачем? Я уже точно чувствовал, что никто за нами не гнался.
Вот опять рывок — к лесу!
Покосившиеся серые избы, заборы с запертыми воротами, деревянная часовенка под тесовой крышей.
Возле часовенки моя спасительница, наконец, заглушила свой чертов мотоциклет. Или он сам заглох, будто умер — скорее всего, так оно и было. Примитивная сельская магия не могла слишком долго тянуть слабенький паровой двигатель мотоциклетки.
— Слезай, приехали! — обернулась девчонка.
Раскрасневшееся скуластое лицо с острым подбородком, чувственные, изогнутые будто бы в вечной насмешке, губы, серые, с поволокой, глаза… Похожа на фрейлину Тасеньку Турбину… Татьяну Николаевну… Да-да, эти глаза, скулы — есть что-то общее.
Черт возьми! Да я ж ее знаю! Точнее не я…
— Ника! — неожиданно вырвалось имя. — Ты как здесь? Вернее — там…
— Тебя, дурака, высматривала! — выпалила спасительница с неожиданной злостью. — Хвастал же, что пойдешь к Стене, в крепость. Что же я — дура? Сообразила, что к чему… Ну, слезай уже!
— Да-да…
Ах, как кольнуло в бок! Да и все тело словно было не мое, отзываясь на каждое движение жуткой запредельной болью.
— Чуча ты! Чуча и есть, — улыбнувшись, Ника взяла мотоцикл за руль… словно быка за рога.
Машина недовольно всхрапнула и дернулась — видать, магия еще не совсем закончилась, еще оставалось что-то. Наговор… примитивный, но действенный.
— На кошачьей крови? — я кивнул на клепаный бак.
— На лягушачьей! — хмыкнула красотка. — Не веришь? Бабка Федычиха заговорила за гривенник.
— Недорого!
— Потому и не тянул движок на низах, — сплюнув (точно — простолюдинка, парвеню!) девчонка пожаловалась. — Думаешь, чего я так гнала? Идти-то можешь?
— Ну… кое-как, — честно признался я. — Мне б отлежаться денек.
— Ага, отлежался один такой… Пошли уж… Только — тсс! Пока не болтай, не надо.
Обойдя часовенку, мы свернули в какой-то проулок межу двумя высоченными заборами из старых серых досок. Зачавкала под ногами грязь. За заборами залаяли псы. Сверкнула впереди большая коричневая лужа. Там ведь и застрянем с этой чертовой мотоциклеткой!
— Не застрянем! — Ника словно прочитала мои мысли. — До овина дотянем, до сушки сена… Лишь бы ты по пути не сдох!
Да уж, манерам ее не учили…
Ника… Вероника Софронова. Сирота. Мать — цыганка, замерзла по-пьяни не так и давно. Отец — знаменитый Софрон, вор и убийца, повешенный за свои злодеяния лет восемь назад. Из всех родных — одна тетка… или бабка… А, впрочем, не суть.
Я невольно тряхнул головой.
Это не мои воспоминания! Не мои! А того… Бестужева! Этакие сменяющие друг друга картинки, как в «волшебном фонаре». Как они возникли? С чего? Я сам их вызвал?
Но, интересно…
Я глянул на Нику… И вновь эти картинки…
…Самая окраина городка. Узкая грязная улица. Лужа. Дорожка, выложенная через лужу из старых досок и кирпичей. Дорожка ведет к трактиру, из распахнутых окон которого слышится пьяное нестройное пение.
Я иду по дорожке. Мне лет, наверное, шесть. Родители послали за солью, в трактир. Поздно, лавки уже закрыты, да и не близко до них. Пришлось в трактир. Там, хоть и ухари, но ребенка не обидят. Трактирщик Федос — краснощекий балагур с круглым крестьянским лицом — отсыпал соль в узелочек. Копеек моих не взял, отмахнулся презрительно. Добрый человек. Хотя, говорят по очам обирал пьяных…
Положив узелок с солью в карман, я ступаю на узкую доску… с нее — на кирпичи, а там уж и лужа кончится, там уж — дойду, лишь бы собаки бродячие не достали. Тут где-то стая…
Уже почти дошел. И вдруг на пути — девчонка! Скуластая, наглая, возраста — примерно такого же, как я. Тоже в трактир… через лужу. По досочкам, по кирпичикам… Увидав меня, набычилась — не уступит дорогу ни почем!
Так я же и должен уступить, я же мужчина! Так родители учили, и по-иному я не мог поступить… даже вот, в раннем детстве.
Широко улыбнувшись, я освобождаю путь… по пояс ухнув в лужу!
Девчонка проскакала к трактиру, обернулась и показал язык! А потом крикнула вослед — «Спасибо, чуча»
Вот это и была Ника. А меня ребята так Чучей и прозвали, прознали откуда-то. Так вот мы с Вероникой и познакомились, стали вместе играть, благо жили тогда по соседству.
А потом разошлись пути дорожки. Мы, хоть и сосланные, однако ж — дворяне, пусть и захудалого рода, и такие, как Ника нам были не ровня. Родители, правда, это открыто не говорили, но… Отец — человек грамотный и умный — нашел работу в каком-то присутствии. Появились деньги, и мы тот час же переехали, сняв квартиру в трехэтажном доме на Губернаторской улице, что неподалеку от ресторана «Париж» и станции дилижансов.
В начальною школу я не ходил — учила мама, а одиннадцати годков отроду поступил в местную классическую гимназию. И вот уже прошло семь лет, выпускные экзамены на носу!
Экзамены…
А благополучная сытая жизнь давно уж закончилась, так толком и не начавшись! Потом… декабристы…
Мать брала шитье и переводы с французского, отец перебивался случайными заработками и все чаще прикладывался к рюмашке. Такие вот невеселые были дела…
Испытание дало бы все! И, самое главное, я бы вырвался, наконец, из этого замкнутого круга…
То есть, не я бы вырвался, а этот вот… Бестужев, куда вдруг угодило мое сознание, моя душа… Кто этому поспособствовал и зачем — нужно был еще разораться!
Я вновь тряхнул головой.
Боже, как все зримо, ярко! Но, все тусклее к концу… Я почувствовал, что воспоминания Бестужева отмирали, медленно затухая в моем мозгу. И больше на эти «подсказки» надеяться было нечего.
***
— Ну, вот, пришли…
Прислонив мотоцикл к покосившейся бревенчатой стенке, Ника отворила ворота и, обернувшись, мотнула головой:
— Заходи! Будь, как-то дома…
Старый овин с глиняной развалившейся печкой. Когда-то здесь сушили снопы.
— Ты родителям, конечно же, не сказал?
Без сил усевшись в углу, на старую солдатскую шинель, я отрицательно помотал головою.
— Так они ж будут искать! — вполне резонно напомнила девчонка.
Сняв куртку, она бросила ее на печь, оставшись в черной кофте без рукавов и бесстыдных штанах из чертовой кожи. Такие штаны, впрочем, уже входили в моду и при дворе. Не только кавалергарды, но уже и фрейлины тоже баловались мотоциклетками, устраивали заезды на призы. Не зазорно же было!
И, тем не менее, при взгляде на эту разбитную девицу, я чувствовал себя скованно. Эти голые руки, глубокой вырез на груди…
Черт! Снова дикая боль! Так она и не отступала… и рана начала кровоточить.
— Ника… ты револьвер с кобурой убери… Увидят, плохо будет.
Револьвер. Изобретение Северо-Американских Соединенных Штатов. Таким оружием с недавних пор вооружали жандармов. В бандах считалось особым шиком повесить на бок жандармскую кобуру. На жандармов нападали, грабили… случалось — и убивали.
Вот снова искры в глазах — боль! Страшная лютая боль, и нет уже никаких сил…
Заподозрив неладное, Ника бросилась ко мне:
— Эй, эй! Что с тобой? А ну-ка… Ого, кровь! Я перевяжу… И надо позвать бабку!
Не раздумывая, она стянула с себя кофту… Колыхнулась в узеньком лифе тугая грудь… не вызвавшая во мне никаких из чувств. И вовсе не из-за боли! Я воспринимал Нику, как сестру. Как мелкую шаловливую сестренку.
Так воспринимал ее Саша Бестужев… Но, не я!
Их с Сашей пути давно разошлись — что общего у гимназиста с этой разбитной девахой? Встречались лишь изредка, да и то чаще — невзначай.
— Давай-ка, перевяжу… — Ника быстро порвала кофту на ленты. — Повернись! Ну, и ранища! Это ж кто тебя так? Волк? Медведь? Черт, черт!