Андрей Посняков – Князь тишины. Том 1 (страница 4)

Моя рука (такая тонкая!) метнулась вверх. Захват. Я поймал запястье доктора в воздухе. Пальцы сжались, найдя нужные точки — не столько силой, сколько точностью, которой меня учили когда-то лучшие фехтмейстеры.

Лекарь ахнул от неожиданности. Его глаза округлились.

— Ты что, сукин сын, а ну отпусти! — зарычал он, пытаясь вырваться.

Но я уже поднимался с койки, игнорируя пронзительную боль в боку. Адреналин и холодная ярость заглушали её.

— Ты будешь говорить со мной иначе, — произнес я тихо. Мой голос звучал чужим, но в нём появилась та сталь, что заставляла трепетать министров. — И не посмеешь снова поднять на меня руку.

Он вырвался, отскочил на шаг, его лицо побагровело от злости и унижения.

— Ах ты щенок паршивый! Да я тебя… Ох-ра-на! — взревел он, не своим голосом, обращаясь к двери. — Сюда! Бери его!

Дверь распахнулась, и внутрь ввалились двое. Не солдаты даже, а этакие лазаретные бугаи, откормленные на больничных харчах, здоровые, с квадратными лицами. Они явно выполняли здесь роль санитаров-усмирителей.

— Взять его! Бунтует, сволочь! — трясущимся пальцем указал на меня лекарь.

Первый бугай, с бычьей шеей и кулаками размером с мою голову, лениво шагнул ко мне, протягивая лапы, чтобы схватить за грудки.

Время замедлилось.

Боль в боку — игнорировать. Дыхание — прерывистое, поверхностное. Они сильнее, здоровее. Значит, нельзя давать им схватить себя.

Я не отступил. Вместо этого сделал короткий, резкий шаг навстречу, входя в опасную зону. Мой локоть, острый и твердый, с силой всего поворота корпуса (боль кричала, но я её не слышал) врезался ему прямо в переносицу.

Раздался хруст — словно орех раздавили. Противник взвыл, закатил глаза, и рухнул на пол, как подкошенный бык, хлюпая носом.

Второй, ошеломленный на секунду, рванулся ко мне сбоку, пытаясь обхватить сзади. Я присел, позволив его рукам скользнуть по моим плечам, и тут же, снова используя импульс его же движения, резко выпрямился, запрокидывая голову назад. Затылок со всей силой ударил его в лицо. Еще один хруст, еще один стон.

Но бугай не упал, только отшатнулся, ослепленный болью. Этого было достаточно. Развернувшись на пятке (тело послушно, ох, как послушно, когда им командуешь железной волей!), я нанес удар ногой — не в пах, это для улицы, а в коленную чашечку, сбоку. Сухожилия не выдержали. Противник с воплем согнулся, хватаясь за ногу.

Лекарь стоял, прижавшись к столу, с открытым от ужаса ртом. Его истеричный крик застрял в горле. В глазах — уже не гнев, а животный страх. Доктор явно увидел сейчас не избитого подростка, а что-то иное. Что-то хладнокровное и смертоносное, что пряталось за этой юной внешностью.

— Ты… ты кто… — прошептал он.

Я не ответил. Стоял, тяжело дыша, чувствуя, как сломанное ребро пылает огнем при каждом вдохе. На полу хрипели и стонали два тела. Шум, конечно, привлечет других. Настоящих стражников, с ружьями и магией.

Надо уходить.

И словно в подтверждение моих мыслей доктор истерично заверещал:

— Держите его!

Я рванул прочь.

Боль в боку пылала с каждым шагом, но я заставил её замолчать, вжав локоть в перебитые рёбра. Мысли работали с лихорадочной скоростью. Сейчас поднимут тревогу. Выйти на улицу — верная смерть. Остаться — плен, допросы, и…

Прятаться было негде. Длинный, тускло освещённый керосиновыми лампами коридор вёл в обе стороны. С одной стороны — выход в казарменный двор, с другой — глухие двери, ведущие, вероятно, в служебные помещения. Сзади уже раздался тяжёлый, дробный топот сапог по деревянным половицам. Это уже не те два бугая. Целый наряд.

— Он там! Вперёд!

Я рванул в сторону выхода. Единственный шанс — опередить их, выскочить и раствориться в ночи. Ноги, чужие и слабые, предательски подкашивались, но воля, моя воля, гнала их вперёд, заставляя каждый мускул работать на пределе.

Распахнул тяжелую, обитую железом дверь плечом — и вывалился в промозглый предрассветный сумрак. Резкий, колючий воздух ударил в лицо. Я оказался на задворках госпитального комплекса. Передо мной — грязный пустырь, кучи какого-то шлака и высокий, трёхметровый забор из тёмного, смолистого уральского леса. За ним — уже не гарнизон, а какая-то промзона, склады, дымящиеся трубы частных мастерских. Свобода. До неё — тридцать шагов и этот проклятый частокол.

Сзади, из распахнутой двери, хлынул свет и голоса.

— Стой! Стрелять будем!

Я не обернулся. Вместо этого побежал, пригнувшись, зигзагами, как учили когда-то егеря на манёврах. Первый выстрел грохнул почти сразу — сухой, лающий звук гарнизонной винтовки. Пуля со свистом прошла где-то сбоку, шлёпнувшись в грязь. Второй выстрел. Третий.

Вот так госпиталь! Тут же лечить должны, а не убивать. Впрочем, лечить — это не забота охраны. Им поступил приказ — они его выполняют. И кто там от них убегает — простой пациент, или опасный дезертир, — им по боку.

Адреналин заглушал всё — и боль, и усталость. Оставался только холодный расчёт и тело, движущееся на грани возможного. Забор. До него — десять шагов. Черт, он гладкий, без зацепок.

Сзади закричали:

— К забору уходит! Окружить!

Я не сбавил ходу. Наоборот, сделал последний рывок. В трёх шагах от тёмных, скользких от влаги брёвен я оттолкнулся от земли изо всех сил, взметнувшись вверх. Руки, тонкие, но цепкие, нашли верхнюю перекладину. Боль в боку взорвалась ослепительной вспышкой — я едва не потерял сознание от неё. Но пальцы не разжал.

Я подтянулся, перевалился через острый край, чувствуя, как одежда цепляется и рвётся, и свалился вниз, на ту сторону.

Упал неудачно. Мир на миг почернел и наполнился звоном. Я встал на колени, отплёвываясь от грязи, и увидел, как за забором замелькали огоньки — это бежали солдаты, ища ворота или калитку. У них уйдёт минута, не больше. Потом меня догонят…

Вспомнились слова второго доктора, который говорил, что мертвецами легче — оформлять лишние бумажки не нужно, да и пожаловать они не смогут. Кто знает, может тайный приказ уже поступил?

Я оглядел.

Я был в каком-то закоулке между двумя кирпичными сараями. Тупик. С одной стороны — глухая стена, с другой — узкий проход, ведущий, судя по шуму и свету, на какую-то оживлённую улицу. Но там, наверняка, уже выставят посты.

Положение было отчаянным. Я загнан, ранен, и сил на новую схватку не оставалось. Мысли метались, ища выход, и не находили его.

И тогда раздался новый звук. Низкий, хриплый, яростный рёв. Рёв механического зверя.

Из-за угла сарая, с визгом шин по щебню, вывернул мотоцикл. Не паромобиль, не дилижанс. А именно мотоцикл — громоздкий, брутальный, с клёпаным баком, из выхлопной трубы которого вырывались сизые клубы пара, смешанного с искрами какой-то примитивной магии. Он резко затормозил в облаке пыли, остановившись прямо передо мной.

На нём сидела девушка.

Ей могло быть лет двадцать, не больше. Каштановые волосы, выбившиеся из-под кожаной фуражки, лицо — скуластое, с острым подбородком и насмешливо изогнутыми губами — было красивым в дерзкой, опасной манере. И да, врач бы, наверное, отметил её «пышные формы», а любой солдат замер бы, увидев глубокое декольте её кожаной куртки, из которого явственно угадывалась соблазнительная округлость.

Но я увидел совсем другое: уверенность в каждой позе, быстрые, оценивающие глаза и револьвер в кобуре на боку.

Она смерила меня взглядом — с ног до головы, задержавшись на моей окровавленной одежде и диком, потерянном выражении лица.

— Чего стоишь и глазами хлопаешь? — усмехнулась она. — Запрыгивай.

Я замер. Позади уже слышался лязг отпираемой калитки и громкие команды. Надо спасаться. Но вот вопрос: можно ли доверять этой незнакомке? Не хитрая ли это ловушка?

— Или хочешь пулю в лоб от вояк? — добавила девушка с веселым презрением ко всему происходящему в голосе.

Секунда. Всего одна секунда на выбор.

Остаться — и быть пойманным, разоблачённым, уничтоженным.

Или…

Я сделал шаг вперёд, превозмогая боль, и схватился за её плечо, чтобы вскарабкаться на сиденье сзади.

Глава 3

— Держись! — обернулась спасительница. — Покатили!

Зарычав, словно тысяча дьяволов, мотоцикл рванул вперед, выкидывая из-под колес осколки кирпичей и липкую коричневатую грязь. На повороте я едва не грохнулся, еще крепче вцепившись в девушку. Та ехала лихо, а лучше даже сказать — как Бог, вернее, черт, на душу положит, нарушая все писаные и неписаные правила недавнего «Уложения о магически-технических повозках».

Въехав в город, мы резко свернули направо и едва не врезались в груженую бочонками телегу! Снова рычание, резкий поворот с таким жутким наклоном, что казалось, мои волосы сейчас начнут подметать мостовую!

Ветер и грязь в лицо! Обжигающие клубы пара, и рев… этот жуткий рев! А как трясло! Особенно, когда выехали на мостовую. Куда мы несемся, черт подери? Вроде бы, уже никто за нами не гнался…

Зато редкие прохожие едва успевали разбегаться, а обыватели раздраженно выглядывали из окон.

Промелькнула главная площадь. Собор, каменные торговые ряды — «Галерея», лабазы, гостиница «Санкт-Петербургъ».

С площади свернули направо, помчались по Богородицкой, распугивая редких прохожих и запряженных в повозки лошадей.

Рычание, обжигающий магический пар позади, пыль и ветер в лицо! Выехали на окраину. Мостовая закончилась, началось какое-то жуткое месиво из грязи и красноватой глины. Боже, еще и лужи! Тут никой бани не надо… Вернее, напротив, баня бы не помешала! Но — потом.