Андрей Посняков – Князь тишины. Том 1 (страница 3)
Я с трудом огляделся. Понял две вещи. Во-первых, я нахожусь в больничной палате. Во-вторых, я тут один. Значит и в самом деле ко мне обратился этот… доктор.
— Проснулся, — ответил ему.
— Сейчас укол сделаем — и домой! — ядовито ухмыльнулся он.
— А я… разве не дома? И где мой личный лекарь?
Пришлось напрягать память, чтобы понять, что случилось. Тщетно. Только какие-то осколки туманных образов и голоса.
А потом — словно что-то чужое. Вахмистр. Скрипучий голос. Жилистые руки. Анкета. Вой сирены. Бегущие солдаты. Маги, встающие на защиту. И этот… странный туман. Живой, ползучий мрак. Костяная лапа. Удар. Треск. Боль.
Я сглотнул. Горло пересохло.
Это еще что такое? Чьи это воспоминания?
— Нет, ты не дома, — ответил врача. — Ты в военном госпитале.
Почему он все время обращается ко мне на «ты»? Не узнал? И что за военный госпиталь?
— А твой личный доктор… — продолжил ядовито Сергей Сергеевич. — Может и был раньше, когда ты у себя там, в Петербурге, на балах танцевал, этого я не знаю. Но сейчас личного у тебя ничего нет. Живи как все. Ну, чего уставился? Собирай вещички. Выписывать тебя буду.
Такого обращения к себе я не мог допустить и немедленно бы приказал выпороть дурака. Но сейчас те самые осколки воспоминаний, которые все кружили в голове, вдруг с громким хлопком сложились в одну леденящую душу картину, заставляя меня онеметь от удивления.
***
Таганрог. Ноябрь 1825 года. Мой последний вечер. Я чувствую себя разбитым. Простуда, лихорадка, тоска, гнетущая сердце. Неудачная война с турками, провал греческого проекта, бесконечные доносы Аракчеева и слухи о заговорах в гвардии. Император Всероссийский, победитель Наполеона — и всего лишь измученный, больной человек в простуженном, промозглом городе.
Доктор Виллие хмурится, щупая пульс.
— Отдохнуть нужно, Ваше Величество. Успокоиться.
Но как тут успокоишься? В голове — калейдоскоп неудач. В душе — тягостное предчувствие.
Я отпускаю его и остаюсь один в опочивальне. Горят свечи, отбрасывая на стены пляшущие тени. И вдруг — одна из них, в углу, за портьерой, сгущается. Я протираю глаза, списав на усталость. Но это не усталость.
Тень отделяется от стены и шагает вперед.
Очертаниями напоминает человека, но лишенная всякой плоти. Нет, ужаса я не испытываю — за всю жизнь навидался всякого. Но вот удивление — да. Как эта тень смогла пробраться через столько магических замков и блоков, что окружают мою комнату? Почему охрана проглядела?
Существо приближается.
Руки, слабые от болезни, впиваются в шелк покрывала. Магия. Она дремлет во мне с детства. Теперь я выдираю ее когтями из самой глубины души, из последних сил. Не шепчу заклинаний — приказываю. Свету, воздуху, самой материи мира. Плету сложную путанную паутину конструкта. Понимаю — тень тут не просто так.
Воздух у кровати сгущается, завихряется. Становится неимоверно холодно — верный признак того, что чужак использует запретные заклятия. Я ускоряюсь. За секунду между мной и приближающейся Тенью вырастает Конструкт.
Создавать Щит я не стал. Не привык защищаться. Только атаковать, как и положено Императору.
Копье Света. Метровое древко из спрессованного, сияющего воздуха, с наконечником из сконцентрированного пламени всех свечей в дворце. На его поверхности мелькают, как молнии, геральдические орлы. Копье висит в воздухе, вибрирующее тихим гулом абсолютной мощи, ослепительное, как маленькое солнце.
Я смотрю на Тень. Выжидаю. А потом…
Копье, повинуясь взгляду, срывается с места.
Оно стремительно, пожирая пространство, оставляя за собой трескающийся след опаленного воздуха. В его свете я впервые вижу «лицо» Тени — черный сгусток, пробоину в реальности, две точки, тлеющие холодным, анти-светом.
Копье должно испепелить всё. Сжечь до фундаментов.
Но…
Тень протягивает руку. Всего лишь руку. Неуверенный, почти небрежный жест.
И Копье Света, это чудо высшей магии, эта концентрация моей воли, врезается в невидимую стену и взрывается сотнями осколков.
Что?!
Осколки летят на пол, и сразу же их свет начинает гаснуть — его пожирает Тень. Через мгновение от моего заклятия не остается ничего.
Тишина.
Тень делает шаг. Теперь она прямо передо мной. Холод от нее обжигает кожу. Те самые две точки-угли смотрят на меня не мигая.
Голос возникает прямо в сознании. Скрип ржавых петель на воротах в никуда.
«Милая попытка, Александр. Последний выдох загнивающей династии. Твой трон… будет нашим. Твоя смерть — ключ».
Я пытаюсь подняться, собрать хоть искру магии для щита, для крика — но внутри пусто. Вычерпан до дна. Тень протягивает руку. Не касается меня физически, но чувствую ледяной укол прямо в сердце.
Боль. Не физическая. Хуже. Это боль уничтожения. Чувство, как твою суть, твою память, твою волю вытягивают из тебя длинной, ледяной соломинкой. Я не могу дышать. Свет гаснет в глазах, но последним, что я вижу, — это как очертания Тени начинают колебаться и проявляться явственней, обретая силуэт незнакомца.
Потом — темнота.
Всё кончено.
***
Память, как прорвавшая плотину вода, хлынула и затопила всё: опочивальня в Таганроге, скрежещущий голос Тени, ледяная пустота в сердце… и это тело, это чуждое ложе, эти грубые голоса вокруг. Александр Бестужев. Сын мятежника.
Теперь все встало на свои места.
Я умер. Точнее — меня убили. А затем… что-то выдернуло меня из небытия и впихнуло в эту разбитую, юную оболочку. В сына тех, кого мои же законы отправили на край света.
Гнев был холодным и острым, как скальпель. Он приглушал боль в груди, где ныло сломанное ребро, и заставлял мысли двигаться с ледяной, императорской четкостью. Вот так дела! Был Императором, а стал... кем же я стал? Победителем смерти? Скорее, князем тишины, потому что...
Потому что и в самом деле победил смерть. А еще, потому что никому нельзя сейчас говорить о случившемся. Тишина — вот мой главный союзник до тех пор, пока я все не выясню.
Еще: необходимо понять, где я и что произошло с самим Бестужевым, в чьем теле я оказался.
И третье: действовать.
— Что… произошло? — спросил я. — Последнее… помню сирену…
— А чё помнить-то? — доктор взял с подноса грязную тряпку, сунул мне в руки. — Умывайся, собирайся. Тебя чернедь по касательной задела. Коху, вахмистру нашему, не повезло — пополам его. А тебе только ребро задело. Лучше б уж наоборот… Считай, родился ты в рубашке. Хотя в твоем положении… — он многозначительно хмыкнул, — одно разочарование, наверное. Жить-то дальше, а перспектив никаких.
В его тоне была та утонченная жестокость, что свойственна мелким чиновникам и тюремным надзирателям: наслаждение от чужой безысходности.
— Выплеск… — продолжил я, игнорируя его язвительность. Это слово все время крутилось в голове. — Насколько массовый? Какие потери у гарнизона?
Лекарь замер и уставился на меня с новым, подозрительным интересом.
— Ты чего это вдруг так заинтересовался, сопляк? Раньше-то, слышно, только об Испытании и бредил. А теперь прям как ревизор из штаба. Уши развесил. Расспросы тут устроил.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Слишком резкая смена. Слишком не те вопросы для выжившего, оглушенного подростка. Но отступать было нельзя.
— Хочу понять, из-за чего чуть не умер, — ответил я, стараясь вложить в голос обидчивость юнца.
— Понять… — доктор фыркнул. — Потери? Да обычные. Трое рядовых — в
Он потянулся, чтобы грубо стащить с меня одеяло. В его движении была та же унизительная небрежность, с какой обращаются со скотом или с бессловесным арестантом.
И тут во мне что-то щелкнуло.
Этот тон. Эти слова. Насмешки. Откровенные издевки. Никто не смел так ко мне обращаться в прошлой жизни. К тому, кто тридцать лет нёс бремя короны, кто вершил судьбы миллионов, кто принимал парады победоносных войск. Пусть даже в этом жалком теле, пусть даже сломанный и безвластный — я не позволю какому-то полковому лекарю, этому умытому кровью ремесленнику, тыкать в меня пальцем и говорить о моем (пусть и номинальном теперь) отце с таким презрением.
— Хватит вопросов! Убирайся поскорее отсюда!
Его рука потянулась ко мне, чтобы скинуть с кровати.
Я дернулся, интуитивно, резко, используя импульс и ярость как оружие.