Андрей Пономарев – Живой архив (страница 9)

Она фыркнула.

— Самоуверенность — хороший признак.

До окна я дошел уже при ней. Но это не имело значения. Главное случилось раньше. Я прошел коридор сам. Именно в тот день я впервые всерьез поверил, что когда-нибудь действительно выйду за больничные двери.

Подготовка к выписке оказалась не только физической. Приходила женщина из социальной службы. Задавала вопросы. Есть ли родственники. Есть ли кому помочь. Есть ли документы. Есть ли имущество. Есть ли возможность временного размещения после больницы.

Каждый такой разговор был похож на тихое административное вскрытие моей жизни.

Нет, родственники не участвуют.

Нет, жилья в прежнем виде нет.

Нет, уверенности в дальнейшей поддержке нет.

Да, пациент нуждается в сопровождении и последующей реабилитации.

Да, вопрос сложный.

Слово «сложный» я возненавидел.

Оно произносилось всегда одинаково: вежливо, отстраненно, безлично. Как будто речь шла не о человеке, а о неудачно заполненном бланке.

После одного такого разговора я спросил Сергея Павловича:

— Скажите честно. Если бы я не очнулся, всем было бы проще?

Он не сразу ответил.

— Да, — сказал он наконец. — Проще. Но не лучше.

Я усмехнулся.

— Для кого как.

— Для вас — точно не лучше.

С этим трудно было спорить.

За несколько дней до предполагаемой выписки Анна Игоревна устроила мне последнее большое испытание.

— Сегодня учимся спускаться по лестнице, — сказала она.

Я посмотрел на нее как на сумасшедшую.

— Зачем?

— Затем, что в мире не везде есть удобные пандусы и лифты.

— Я еще по ровному полу хожу как пьяный.

— А теперь будете ходить еще и по ступенькам.

Лестница оказалась страшнее коридора.

Вверх я еще кое-как мог представить движение. Но вниз… вниз тело не верило. Каждая ступень казалась отдельным риском.

— Трость и перила, — говорила Анна Игоревна. — Не торопиться. Чувствовать ногу. Не смотреть на все сразу, только на следующую ступень.

Я спустился три ступеньки — и вспотел сильнее, чем после целого круга по коридору.

— Еще, — сказала она.

— Ненавижу вас, — пробормотал я.

— Отлично. Это дает энергию.

К концу пролета ноги дрожали так, что я уже почти их не чувствовал. Но, когда мы остановились на площадке, меня вдруг охватило странное, почти забытое чувство.

Не благодарность даже. Уважение к себе.

Я делал то, чего не мог еще месяц назад даже вообразить. Человек очень долго живет воспоминанием о том, кем был. Но в какой-то момент ему приходится решить, уважает ли он того, кем становится.

На лестничной площадке я впервые ответил себе: да.

Пусть медленно. Пусть с тростью. Пусть через боль.

Но да.

Вечером накануне выписки — точнее, накануне перевода в реабилитационный центр, который должен был стать следующим этапом, — я долго сидел у окна в палате.

Небо было низкое, зимнее. За стеклом горели фонари. По двору прошел охранник, на мгновение осветив дорожку фонариком. Из соседней палаты доносился кашель. Где-то звякнула тележка.

Я смотрел на все это и понимал, что странным образом привязался к этим стенам.

Здесь я открыл глаза в чужом времени.

Здесь узнал о предательстве.

Здесь впервые снова сел.

Встал.

Сказал слово.

Сделал шаг.

Здесь меня собрали заново по частям.

Утром пришла Анна Игоревна без папки.

Это меня даже тронуло.

— Ну что, Глеб Валентинович, — сказала она, присев на край стула. — Боитесь?

— Очень.

— Правильно делаете.

Я усмехнулся.

— От вас никогда не дождешься: «Все будет хорошо».

— Потому что не знаю, будет ли хорошо, — честно ответила она. — Но знаю, что вы справитесь с тем, что будет.

Я смотрел на нее долго.

— Если бы не вы…

Она тут же перебила:

— Не надо. Это вы делали сами. Я только не давала вам лениться.

— И ненавидеть себя, — тихо добавил я.

Она на секунду отвела глаза, будто не хотела, чтобы разговор становился слишком личным.

— Иногда это одно и то же, — сказала она. — Когда человек занят делом, ему некогда себя добивать.