Андрей Пономарев – Живой архив (страница 8)

— В моем положении — хорошее выражение.

— А вы хотели бы плохое?

Я вздохнул.

— Я думал, самое страшное — очнуться. Потом думал — встать. А теперь кажется, самое страшное — выйти отсюда.

— Так и есть, — неожиданно согласилась она. — Для многих это действительно самый трудный момент.

Я посмотрел на нее с удивлением.

— Почему?

— Потому что в больнице человек еще пациент. С ним что-то делают. А после выписки он снова становится автором своей жизни. Даже если жизнь ему досталась плохая.

Я долго молчал.

— А если я не хочу такую жизнь?

— Другой пока нет, — ответила она. — Значит, надо брать эту и делать из нее что получится.

После разговора о выписке я начал работать еще упорнее. Не потому, что во мне вдруг проснулась радость. Наоборот. Мне стало страшно так, что хотелось выиграть у этого страха хоть что-нибудь. Если меня выпишут, я должен хотя бы уметь сам вставать.

Сам дойти до туалета.

Сам одеться.

Сам держать ложку.

Сам открыть дверь.

«Сам» стало главным словом этих дней. Я повторял его про себя на каждом занятии.

Сам поднялся.

Сам дошел.

Сам повернулся.

Сам умылся.

Сам застегнул рубашку, пусть и с третьей попытки.

Сам поднял с пола упавшую трость — и чуть не рухнул следом, но все же поднял.

Однажды Анна Игоревна принесла мне обычную уличную одежду, найденную среди моих вещей. Серые брюки, свитер, старую куртку. Я смотрел на них долго.

Больничная одежда, при всей своей унизительности, делала меня частью больницы. Пациентом. Безликим, временным, защищенным от мира хотя бы тем, что от него ничего не требовали.

Своя одежда была уже вызовом.

— Примерьте, — сказала Анна Игоревна.

Я взял свитер. Пальцы невольно задержались на ткани. Не знаю, почему именно это вдруг ударило так сильно. Может быть, потому что вещь была из прошлой жизни. Из той, где у меня был шкаф, дом, дорога, семья, планы на вечер и никакой мысли о том, как правильно перенести вес с одной ослабевшей ноги на другую.

Я медленно натянул свитер через голову. Запутался. Разозлился. Выпростал одну руку, потом вторую. Сел, тяжело дыша.

— Ну вот, — сказала она. — Уже не больной, а человек.

Я усмехнулся.

— Спасибо. Очень вовремя.

— А я никогда не говорила, что умею подбирать красивые фразы.

Но в тот день, увидев себя в маленьком зеркале над раковиной — худого, осунувшегося, постаревшего, с тростью и в собственной одежде, — я вдруг впервые по-настоящему понял: да, это я. Другой, сломанный, но я.

Не тень на больничной койке.

Не тело из реанимации.

Я.

Первый по-настоящему самостоятельный проход по коридору произошел почти случайно. Анна Игоревна задерживалась. Медсестра сказала, что она будет через десять минут. Я уже был одет, сидел на кровати, трость стояла рядом.

Обычно я ждал.

А в тот день — нет.

Не знаю, что на меня нашло. Может быть, устал от ожидания. Может быть, захотел проверить, чего стою без ее взгляда, без постоянного «держите спину», «не торопитесь», «еще шаг».

Я взял трость и поднялся. Медленно. Осторожно.

Проверил равновесие. Сделал шаг.

Потом еще.

Вышел из палаты.

Коридор показался длиннее обычного. Без сопровождения он сразу стал чужим и серьезным, как улица. Но я шел.

Трость — шаг.

Левая нога.

Правая.

Пауза.

Еще.

Мимо поста медсестер одна из женщин подняла голову, увидела меня и уже хотела было вскочить, но я остановил ее взглядом.

Не надо. Я сам.

Так я дошел почти до окна в конце коридора, когда появилась Анна Игоревна.

Она быстро шла навстречу, явно готовая меня отругать. Но, увидев, что я не валюсь, не паникую, а просто иду — тяжело, медленно, но сам — замедлилась.

Мы встретились почти посередине.

— И что это такое? — спросила она строго.

Я тяжело выдохнул.

— Нарушение режима.

— Еще какое.

— Зато… своими ногами.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом сказала:

— Ладно. Засчитываю. Но в следующий раз хотя бы предупреждайте.

Я улыбнулся.

— Значит, следующий раз будет?