Андрей Пономарев – Живой архив (страница 10)

Мы помолчали. Потом я спросил:

— А если я снова сломаюсь? Там. После больницы.

— Тогда снова начнете с малого, — ответила она. — Вы это уже умеете.

Я кивнул. Да. Это я действительно теперь умел.

Начинать с малого.

Подняться.

Сесть.

Сделать шаг.

Не умереть от стыда, боли, страха.

И сделать еще один.

Когда меня вывезли из отделения с сумкой вещей и документами на коленях, я попросил:

— Подождите.

Санитар остановился.

Я взял трость, медленно поднялся с кресла и встал сам.

Прямо посреди коридора.

Анна Игоревна стояла рядом и молчала.

Сергей Павлович вышел из ординаторской, увидел меня и слегка улыбнулся. А я просто постоял несколько секунд на собственных ногах, оглядывая этот коридор, в котором когда-то сделал свои первые беспомощные шаги.

Потом сказал:

— Ну что ж. Пойдем.

И пошел.

Медленно.

С тростью.

Неуверенно.

Но уже не как человек, которого везут по жизни, а как тот, кто, сколько бы у него ни отняли, все-таки еще способен идти сам.

Глава 4

Дорога до реабилитационного центра заняла меньше часа. Но для меня это было почти как переезд в другую страну.

Я сидел на заднем сиденье санитарной машины, держал на коленях небольшую сумку с вещами и смотрел в окно, от которого не мог оторваться. Город был все тот же — и уже совсем другой. За два года он успел стать чужим. На перекрестках появились новые вывески, где-то строились дома, которых я не помнил, мимо проносились машины незнакомых мне моделей. Люди шли по своим делам, не подозревая, что для одного человека за этим стеклом мир только что включили заново.

Я ловил взглядом каждую мелочь: киоск у остановки, женщину с авоськой, мальчишку в яркой куртке, лужи на обочине, автобус с запотевшими окнами. Все это казалось одновременно обыкновенным и почти невыносимо драгоценным.

Живой мир.

Не палата. Не коридор. Не потолок.

И чем дольше мы ехали, тем сильнее во мне росло тревожное чувство: в больнице я уже знал, как жить. Там была кровать, режим, упражнения, люди, которые понимали, что со мной делать. А здесь все снова начиналось с неизвестности.

Реабилитационный центр оказался в старом двухэтажном здании на окраине города. Когда-то, по виду, это, наверное, был ведомственный санаторий или небольшой дом отдыха. Теперь фасад облупился, ступени у входа потерлись, а над дверью висела простая табличка с названием учреждения. Во дворе стояли лавки, несколько голых деревьев и старая беседка с облезшей зеленой краской.

Я посмотрел на здание и почувствовал странное смешение надежды и разочарования. Почему-то в глубине души я ждал чего-то более… нового. Светлого. Современного. Как будто место, где человек учится жить сначала, обязано выглядеть торжественно.

Но нет.

Обычное, немного усталое здание. Такое же упрямое, как те, кто в него попадает.

Меня встретила дежурная медсестра — плотная женщина с быстрыми руками и простуженным голосом. Она проверила бумаги, коротко кивнула санитару и сказала:

— Ну что, Глеб Валентинович, будем осваиваться.

Осваиваться.

Слово было правильное, но звучало тяжело. Как будто мне предлагали не помощь, а очередной этап приспособления к утрате.

Комната у меня была на двоих. У окна стояла еще одна кровать — застеленная, но пустая. У стены тумбочка, маленький шкаф, стол. Все простое, добротное, безликое. Не больница, но и не дом.

Я медленно прошел до своей кровати с тростью, сел и огляделся.

«— Вот и все, — подумал я. — Теперь это моя жизнь».

Не в смысле навсегда — я еще не знал, сколько здесь пробуду, — но именно здесь мне предстояло решить, останусь ли я человеком, который только выжил, или стану человеком, который сумел вернуться.

Первые дни в центре были странными.

Здесь было больше свободы, чем в больнице, и от этого мне становилось не легче, а тревожнее. Никто не заходил каждый час проверить давление. Никто не вел меня за руку по минутам. У каждого пациента был свой график: гимнастика, массаж, занятия с инструктором, физиотерапия, логопед, если нужно, консультации врача. Между этим всем оставались промежутки времени, которые надо было чем-то заполнять самому.

Вот эти промежутки и оказались труднее всего. В больнице я жил от упражнения до упражнения. Здесь между ними вдруг появлялась пустота, в которую сразу лезли мысли.

О детях.

О доме.

О том, что будет потом.

О том, что даже если я восстановлюсь физически, к прежней жизни уже не вернуть.

В первый же вечер ко мне подсел сосед по комнате — сухой, седой мужчина лет шестидесяти с перебитым когда-то носом и внимательными глазами.

— Николай Степанович, — представился он. — После инсульта. Второй месяц тут мучаюсь. А вы?

— После комы, — ответил я.

Он присвистнул тихо, почти уважительно.

— Это вы, значит, тот самый? Про которого уже слышали.

Я поморщился.

— Уже слышали?

— Здесь быстро все слышат, — сказал он. — Место такое. Кто пришел, кто ушел, кто заплакал в коридоре, кто научился сам шнурки завязывать — все известно.

Он сказал это без насмешки. Даже с какой-то теплотой. И я вдруг понял, что здесь, в этом усталом здании, люди живут не только своей болью, но и чужими маленькими победами.

— Ну ничего, — добавил Николай Степанович. — Здесь народ разный, но втягиваешься. Главное — не жалеть себя вслух. Жалость заразная.

Я посмотрел на него внимательнее.

— А вы себя не жалеете?

Он усмехнулся.

— Жалею. Только по расписанию. Перед сном минут десять. Потом надоедает.

И впервые за долгое время я невольно хмыкнул.