Андрей Пономарев – Живой архив (страница 12)
Кого-то выписывали домой.
Кого-то забирали родственники.
Кто-то переводился дальше.
Каждый такой отъезд отзывался во мне двойным чувством. Я радовался за человека — и одновременно ощущал укол одиночества. У многих, как бы тяжело им ни было, кто-то все же оставался: жена, брат, дочь, сосед, внучка. Кто-то привозил теплые носки, домашнюю еду, газеты, приносил фотографии, ругался с врачами, спорил, заботился.
Ко мне никто не приходил.
Сначала я делал вид, что мне все равно. Потом перестал.
Однажды Николай Степанович вернулся после свидания с племянницей — она привезла ему яблоки и шерстяной жилет — и, раскладывая вещи, вдруг спросил:
— Вы им писать не пробовали?
Я понял, о ком речь.
— Нет.
— Почему?
Я пожал плечами.
— Не знаю, хочу ли.
— Это разные вещи, — заметил он. — «Хочу ли» и «надо ли».
— А вы бы написали?
Он подумал.
— Я бы сначала встал покрепче на ноги. Не из гордости. Просто чтобы не просить о жизни у тех, кто однажды уже от нее отказался.
Я долго потом думал над этими словами. Наверное, именно тогда во мне впервые созрело решение: сначала я должен стать способным жить без них. И только потом — если вообще захочу — искать ответы.
К весне я уже ходил по коридору без постоянного сопровождения.
Не быстро, но уверенно.
Трость все еще оставалась при мне, однако я перестал воспринимать ее как унижение. Она стала инструментом, как очки или костыль для перелома: не знаком поражения, а способом продолжать путь.
Я сам ходил в столовую.
Сам разбирал свои вещи.
Сам мог застелить кровать, пусть и медленно.
Сам спускался по лестнице, придерживаясь за перила.
Сам мыл за собой чашку.
Человек, который когда-то считал подобные действия пустяком, теперь видел в них почти архитектуру новой жизни. Дом строится не сразу. Сначала у него появляются стены, потом пол, потом крыша. Вот и я строил себя из простых, повторяемых движений.
Иногда этот новый человек мне даже нравился больше прежнего. Прежний много чего принимал как должное.
Этот — нет.
Однажды вечером я снова открыл тетрадь и написал на чистой странице: что дальше?
И начал отвечать.
Когда я написал последнее слово, сам себе не поверил.
Работу?
Еще недавно я радовался тому, что могу сам надеть носок. А теперь уже думаю о работе? Но эта мысль не показалась мне безумной. Скорее — необходимой. Пока человек нужен хоть какому-нибудь делу, он держится иначе.
Я сидел над этим списком долго, чувствуя не радость, а сосредоточенность. Так, наверное, чувствует себя человек после пожара, когда стоит на месте сгоревшего дома и прикидывает, с чего начинать разбор завалов. Не потому, что ему легко. А потому, что иначе нельзя.
Случился и день, который я потом запомнил надолго.
В центре была маленькая библиотека — несколько старых шкафов с потрепанными книгами, газетами и журналами. Я заходил туда раньше только чтобы осмотреться: мне нравился запах бумаги. В тот день библиотекарша — сухонькая женщина с очень прямой спиной — попросила меня помочь перенести несколько книг со стола на нижнюю полку.
— Если вам не трудно, — сказала она.
Это была такая мелочь, что любой здоровый человек даже не заметил бы ее.
А я замер. Помочь?
Не мне помогают.
Я — помочь?
Наверное, она не вкладывала в это ничего особенного. Просто видела, что я уже хожу и могу осторожно нагнуться. Но для меня эта просьба прозвучала почти как возвращение имени.
Я медленно подошел, взял стопку из двух книг, присел неловко, поставил их на полку и выпрямился, держась за край стеллажа.
— Спасибо, — сказала библиотекарша.
Я кивнул и вдруг почувствовал, как внутри что-то сместилось.
Очень немного. Но важно.
Пока человек может быть кому-то полезен хотя бы в такой мелочи, он уже не только объект ухода. Он снова участвует в мире.
Вечером я сказал об этом Николаю Степановичу.
Тот усмехнулся:
— Ну вот. Поздравляю. Начинаете возвращаться из категории «тяжелый случай» в категорию «человек».
— А вы давно вернулись?
— Я? — Он задумался. — Да не знаю. Наверное, в тот день, когда сам починил себе кнопку на рубашке. Глупость, конечно, но я тогда понял: еще могу что-то, кроме страдать.
Это была очень точная фраза.
Кроме страдать.
Да. Именно это со мной и происходило. Я учился жить не только в боли, обиде и утрате. Я учился существовать без них.
К концу второго месяца в центре меня уже знали почти все.
Кто-то здоровался в коридоре. Кто-то просил подать стул.
Санитарка тетя Валя называла меня «упрямцем» и ругалась, если я слишком много делал без отдыха. Олег по-прежнему был сух и требователен, но однажды после хорошего занятия сказал:
— Неплохо. Еще немного — и будете ругаться, что вас недооценивали.