Андрей Пономарев – Живой архив (страница 13)

— Я уже ругаюсь, — ответил я.

— Вот поэтому и выкарабкались.

Я понял, что в этом странном месте, полном тростей, шрамов, дрожащих рук, запинающихся речей и чужих биографий, у меня постепенно появляется нечто похожее на опору.

Не семья. Не дом. Но среда, в которой меня уже не воспринимали как безнадежное тело с кровати. Здесь я был Глеб Валентинович — тот, кто был в коме.

Тот, кто встал.

Тот, кто много молчит, но работает.

Тот, кто может сам дойти до двора и обратно.

Тот, кто однажды, может быть, уйдет отсюда уже не как брошенный пациент, а как человек с собственным планом.

И впервые за все это время я начал думать о будущем не только как о выживании, но и как о жизни. Пусть бедной и трудной, пусть с тростью, чужой комнатой и неизвестностью, но жизни.

В тот вечер я снова сел у окна и долго смотрел, как во дворе рано темнеет снег. Да, снег ещё выпадал — крупный, рыхлый, неуверенный, словно сам еще не решил, оставаться ему или таять. Люди внизу шли осторожнее, чем раньше. Дворник скреб лопатой дорожку. На крыльце кто-то смеялся.

Я положил ладонь на подоконник и впервые за долгое время поймал себя на мысли, что не жду чуда.

Не жду, что кто-то вдруг позвонит, приедет, все объяснит и вернет на место.

Не жду, что прежняя жизнь окажется дурным сном.

Не жду, что боль сама пройдет.

Я ждал другого.

Следующего дня.

Следующего шага.

Следующего маленького дела, которое снова сделаю сам.

И в этой скромной, почти незаметной надежде было больше правды, чем во всех утешениях, которые можно было бы мне придумать.

Я еще не знал, как именно построю новую жизнь. Но уже понимал главное: ее придется строить не на том, что у меня отняли, а на том, что во мне осталось.

И, может быть, этого остатка было не так уж мало.

Глава 5

Разрешение выйти в город одному я получил не сразу. Сначала были только прогулки по двору центра. Потом — до калитки и обратно. Потом — с инструктором до ближайшего магазина, где я больше смотрел под ноги, чем по сторонам, и почти не запомнил ни улицу, ни витрины, ни людей.

А потом однажды Олег сказал:

— На этой неделе попробуете сами.

Я даже не сразу понял.

— Куда?

— Для начала — недалеко. Аптека, магазин, почта, парк через дорогу — куда захотите. Смысл не в месте. Смысл в том, чтобы вы вышли один и вернулись тоже один.

Я молчал.

Он стоял, как всегда, с руками в карманах спортивной куртки, будто говорил о чем-то самом обыденном.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— Боишься?

— Да.

— Хорошо. Значит, не полезешь геройствовать.

Это была его манера: любую драму обрезать до полезного размера. И все же после разговора с ним меня трясло почти весь день. Я боялся не дороги. Не того, что упаду. Не того даже, что станет плохо. Я боялся остаться с городом один на один и увидеть, как мало в нем для меня осталось места.

В больнице и в центре я был человеком в процессе восстановления. Там мое состояние что-то значило. Там у слабости было оправдание и контекст. Там все понимали, почему я иду медленно, почему держусь за перила, почему устаю от десяти ступенек так, будто разгружал вагоны.

А в городе я должен был стать просто человеком среди других людей.

Не пациентом.

Не случаем.

Не историей.

Просто мужчиной с тростью, который слишком долго стоит у бордюра и слишком медленно достает кошелек. И это почему-то казалось почти невыносимым.

Я выбрал субботнее утро.

Не рано, чтобы не попасть в пустой город, где слишком слышны собственные шаги, и не слишком поздно, чтобы не утонуть в толпе. Небо было серым, воздух — сырым, но без ветра. Самое обыкновенное утро. Именно таким, наверное, оно и должно было быть.

Не торжественным.

Не символическим.

Просто днем, когда человек выходит за калитку и идет проверять, может ли еще принадлежать миру.

Я одевался дольше обычного. Слишком тщательно.

Свитер, куртка, шарф. Проверил документы. Деньги. Телефон, который мне помогли оформить в центре — простой, кнопочный, с двумя номерами на быстром наборе: пост дежурной и Олег. Таблетки в карман. Еще раз документы. Еще раз деньги.

Николай Степанович наблюдал за мной со своей кровати и наконец не выдержал:

— Вы на Северный полюс, что ли, собрались?

— Почти, — сказал я.

Он посмотрел внимательно, понял и кивнул.

— Первый раз одному?

— Да.

— Ну тогда все правильно. В первый раз человек всегда берет с собой больше, чем нужно. Как будто лишние вещи могут заменить уверенность.

Я слабо усмехнулся.

— А вы помните свой первый выход?

— Конечно. Я до булочной дошел и обратно, а потом лежал два часа, как после фронта. Но зато сам.

Он помолчал и добавил:

— Только не ставьте себе задачи стать прежним. Идите просто как нынешний. Так легче.

Я запомнил это. Очень запомнил.

Не как прежний.

Как нынешний.

У калитки центра я остановился. Вот тут, в сущности, и проходила настоящая граница.