Андрей Пономарев – Живой архив (страница 7)

— Вес не на трость, — сказала она. — Только помощь равновесию. Смотрите вперед. Не вниз. Я рядом.

— Если я разобьюсь, буду вас проклинать. А мне бы не хотелось.

— Лучше идите.

Я сделал первый шаг.

Без ходунков мир сразу стал шире и опаснее. Будто между мной и падением исчезла железная преграда. Пол качнулся, ноги напряглись, плечи свело. Я почти физически ощущал, как страх ползет вверх по спине.

— Не зажимайтесь, — сказала Анна Игоревна. — Вы сами себе мешаете.

Легко сказать.

Я сделал второй шаг. Третий.

Трость тихо стукала о линолеум. Сердце колотилось так, будто я не шел, а прыгал над пропастью.

— Хорошо, — услышал я ее голос. — Еще два.

— Хватит…

— Еще два.

Я стиснул зубы и пошел.

Пять шагов.

Пять жалких, осторожных, некрасивых шагов, после которых я весь дрожал, будто прошел полгорода.

Но я сделал их сам.

Сам.

Когда мне снова дали опереться на ходунки, я не сразу поднял глаза. Не хотел, чтобы она увидела, что у меня опять блестят глаза из-за такой, казалось бы, ерунды.

Анна Игоревна, конечно, увидела. Но, как всегда, сделала вид, что ничего особенного.

— Неплохо, — сказала она. — Через неделю будете ругаться, что трость неудобная.

— Я уже ругаюсь.

— Значит, идем по плану.

После этого дня все словно ускорилось. Не в смысле легко — нет. Легче не стало. Просто работа перешла в другую фазу.

Теперь каждый день был не про выживание в палате, а про возвращение в мир.

Меня учили самому одеваться.

Сначала это оказалось почти таким же мучением, как первые шаги. Пуговицы не слушались. Пальцы уставали. Носок натянуть на ступню было целой борьбой, после которой я сидел, тяжело дыша и злясь на весь свет.

— Не помогать, — говорил я медсестре, если она пыталась вмешаться.

Порой мне хотелось швырнуть рубашку на пол, послать все к черту, лечь и не двигаться. Но в такие минуты я вспоминал слова Анны Игоревны: если сейчас сдамся, сам отдам им все остальное.

Нет.

Не отдам.

Потом меня учили самостоятельно умываться над раковиной. Бриться. Держать кружку одной рукой. Подниматься со стула без посторонней помощи. Проходить несколько метров по палате, потом по коридору, потом обратно.

Маленькие действия складывались в новый каркас жизни.

И я начал замечать, что больница больше не кажется мне только тюрьмой. Она стала чем-то вроде перевалочного пункта между двумя жизнями. Там, позади, остался человек, который считал силу естественной. Впереди был другой — осторожный, надломленный, но куда более внимательный к каждой мелочи.

Однажды утром я сам дошел до окна в палате раньше, чем пришла Анна Игоревна. Это было всего несколько шагов с тростью. Я дошел, положил ладонь на подоконник и несколько секунд просто стоял, глядя на улицу. Дышал. Держал равновесие. Не падал.

Когда она вошла и увидела меня у окна, то остановилась на пороге.

— Сам? — спросила она.

Я обернулся.

— Сам.

Она кивнула.

Всего лишь кивнула.

Но я уже знал цену ее молчаливому одобрению. Вместе с силами возвращался и страх.

Пока я лежал в реанимации, потом в палате, жизнь была сужена до боли, упражнений, еды, сна и следующего дня. Все было страшно, но понятно. У каждого часа была задача.

А потом однажды ко мне пришел лечащий врач — тот самый Сергей Павлович — сел на стул возле кровати и сказал:

— Думаю, через две-три недели можно будет готовить вас к выписке.

Я уставился на него.

Еще недавно я отдал бы все, чтобы услышать эти слова. Выписка звучала как победа, как свобода, как доказательство того, что я выжил.

Но в ту секунду я почувствовал не радость.

Пустоту.

— Куда? — спросил я.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

Вот в этом одном вопросе и было все: ни дома, ни семьи, ни уверенности, что за дверями больницы меня вообще ждет хоть что-нибудь, кроме казенного коридора другого учреждения.

— Мы обсуждаем варианты, — сказал он осторожно. — Возможно, реабилитационный центр или временное социальное размещение. Вам еще нужна помощь, это понятно. Но острое лечение заканчивается.

Острое лечение заканчивается. А жизнь начинается. И к ней я, как оказалось, был готов хуже, чем к любому упражнению.

В тот день после его ухода я долго сидел на кровати, уставившись в пол.

Анна Игоревна пришла позже, увидела мое лицо и сразу спросила:

— Что случилось?

— Выписка, — сказал я.

Она не удивилась.

— Рано или поздно это должно было прозвучать.

— Я не знаю, куда мне идти.

— Знаю.

Я поднял голову.

Она стояла у стола, перебирая мои бумаги, и говорила спокойно, без лишней жалости:

— Это нормально — бояться выписки. Здесь у вас расписан каждый день. Здесь есть поручни, кнопка вызова, медперсонал, понятные стены. А там — неизвестность. Особенно в вашем положении.

Я усмехнулся без радости.