Андрей Пономарев – Живой архив (страница 5)

Она посмотрела на меня ровно.

— Конечно, нет. Старики часто ноют больше вас.

Я бы усмехнулся, если бы не был слишком напряжен.

Санитар подхватил меня под мышки. Анна Игоревна поставила мои ноги правильно, объясняя, где держать вес, как распределять усилие. Я почти не слушал. Все внутри сжалось в один узел.

— Готовы? — спросила она.

Нет.

Но я прохрипел:

— Да.

Меня подняли.

Мир тут же качнулся. Пол оказался где-то ужасно далеко. Колени затряслись. В ступнях вспыхнула дикая, режущая боль, словно они не были созданы для того, чтобы держать тело. Спина загорелась огнем. Я вцепился в ходунки так, будто падал с обрыва.

— Стоим, — твердо сказала Анна Игоревна. — Стоим. Не садимся.

— Не… могу…

— Можете.

Я зажмурился. Тело дрожало от макушки до пят. По вискам катился пот. Мне казалось, что сейчас я потеряю сознание.

— Десять секунд, — сказала она. — Только десять.

Десять секунд растянулись в целую вечность.

— Пять еще.

Я хотел послать ее к черту. Честное слово, хотел. Но вместо этого лишь хрипло застонал и остался стоять.

— Все. Садимся.

Когда меня снова уложили на кровать, я лежал, не чувствуя ничего, кроме бешеного сердцебиения. А потом вдруг понял: я стоял. Плохо, дрожа, держась за железку, как беспомощный калека, — но стоял на собственных ногах.

Я отвернулся к окну, потому что глаза неожиданно защипало. Анна Игоревна ничего не сказала. Только сделала отметку в своей папке.

Но уже у двери обернулась:

— Поздравляю, Глеб Валентинович. Сегодня вы доказали, что вас рано списали.

И впервые за все это время я улыбнулся. Слабо. Криво. Но по-настоящему.

Реабилитация не была красивой борьбой, как это бывает в кино. Там человек сжимает зубы, поднимается под вдохновляющую музыку — и через пару сцен уже идет по коридору почти самостоятельно.

В жизни все оказалось гораздо грязнее и тяжелее. После хорошего дня наступали два плохих. После маленького успеха — откат назад. Сегодня я мог сам держать ложку, а завтра рука дрожала так, будто я снова вернулся в первые дни. Сегодня проходил два шага с ходунками, а завтра не мог встать без резкой боли в бедре. Настроение скакало от упрямой решимости до черной, липкой тоски.

Однажды ночью я не выдержал.

Проснулся от боли в ногах, от ощущения собственной никчемности, от мыслей, что все это бесполезно. Что даже если я встану, куда мне идти? К дому, которого больше нет? К детям, которые отказались от меня еще до моей смерти? К какой жизни я вообще возвращаюсь?

Я лежал в темноте и тихо, беззвучно плакал, уткнувшись взглядом в стену, а утром пришла Анна Игоревна и сразу поняла, что что-то не так.

— Сегодня заниматься не будете? — спросила она.

Вопрос был обычным, но в нем слышалась проверка.

Я долго молчал, потом выдавил:

— Зачем?

Она не переспросила.

— Хороший вопрос, — сказала она. — Очень правильный. Только отвечать на него должна не я.

— А кто? — прохрипел я.

— Вы.

Я горько усмехнулся:

— Для кого?

Она подошла ближе.

— Для начала — назло. Это тоже годится. Потом, может быть, для себя. А потом увидите.

Я отвел взгляд.

— У меня… ничего нет.

— Неправда, — сказала она неожиданно жестко. — У вас есть вы сами. Большинство людей начинают ценить это только тогда, когда почти все потеряли.

Я молчал.

Она взялась за спинку стула и добавила уже мягче:

— Вас предали — это страшно. У вас украли два года — это страшно. Но если вы сейчас сдадитесь, вы сами отдадите им все остальное.

Эти слова ударили прямо в цель. Я долго смотрел на свои руки. Худые, слабые, чужие. Потом прохрипел:

— Давайте… заниматься.

И мы занимались.

Постепенно палата, коридор, поручни у стен, кресло-каталка, ходунки, резиновые мячики для кистей, счет до десяти при каждом упражнении — все это стало моей новой работой.

Я учился заново самым простым вещам. Поворачиваться без посторонней помощи. Садиться. Спускать ноги с кровати.

Подниматься.

Делать шаг.

Пить из кружки, не обливаясь. Застегивать пуговицу дрожащими пальцами. Произносить длинные фразы, не сбиваясь на хрип.

Иногда я ненавидел каждую минуту этого труда. Иногда — гордился собой так, как не гордился даже в молодости. Потому что в молодости сила дается как само собой разумеющееся. Ты не думаешь о ней. Не ценишь, что можешь подняться по лестнице, повернуть ключ в двери, налить воду в стакан, просто встать и подойти к окну.

Теперь же каждое такое действие было маленькой победой над пустотой.

Однажды, спустя почти два месяца после начала реабилитации, Анна Игоревна подвела меня к окну в конце коридора.

Без каталки.

Только с ходунками.

Шаг за шагом.

Медленно. Тяжело. С остановками.

Я был мокрый от пота, колени дрожали, сердце колотилось как молот. Но когда мы дошли, она сказала:

— Смотрите.

Я поднял голову.