Андрей Пономарев – Живой архив (страница 4)

Злость.

Она пришла тихо, почти незаметно. Не как вспышка, а как медленный, тяжелый груз на сердце.

«— Нет, — думал я, глядя в потолок. — Нет. Не так. Не лежать здесь до конца, как вещь, забытая на складе. Не умирать потому, что кому-то лень ухаживать. Не подтверждать их расчет. Если они уже похоронили меня — значит, я должен встать хотя бы назло»

Через несколько дней меня перевели из реанимации в обычное отделение.

Слово «обычное» оказалось насмешкой. Для меня все было чрезвычайным. Даже просто лежать в другой палате было испытанием: перевозка на каталке вызвала такую бурю боли и слабости, что после нее я долго не мог отдышаться.

Палата была на двоих, но вторую койку пока никто не занимал. У окна стоял маленький стол, на подоконнике — пластиковый стакан с водой и какой-то полузасохший цветок, оставшийся, видимо, от прежнего пациента. Впервые за долгое время я увидел не только потолок, но и кусок мира снаружи: ветки деревьев, серое небо, редкие машины за больничной оградой.

Мир продолжал идти вперед. А я лежал и учился смотреть на это без зависти.

На следующее утро ко мне пришла женщина лет сорока с собранными в тугой пучок волосами и спокойным, внимательным лицом.

— Доброе утро, Глеб Валентинович, — сказала она, кладя у кровати свою папку. — Меня зовут Анна Игоревна. Я ваш реабилитолог.

Я посмотрел на нее настороженно.

Она, кажется, сразу поняла, что я ожидаю не помощи, а очередного приговора.

— Сразу предупрежу, — сказала она. — Будет очень трудно. Очень больно. Медленно. И часто — обидно. Но если вы действительно хотите восстановиться, мы начнем сегодня.

Сегодня. Не завтра. Не «когда окрепнете». Не «посмотрим по состоянию».

Сегодня.

Это слово мне понравилось. И я попытался кивнуть. Голова дрогнула едва заметно.

— Хорошо, — сказала она, словно этого было достаточно. — Тогда начнем с малого.

Как я вскоре понял, «малое» в реабилитации означает почти невозможное.

Сначала она просто брала мои руки и сгибала пальцы. Медленно, по одному. Потом кисти. Локти. Плечи. Каждое движение отзывалось тупой, ржавой болью, будто суставы за два года успели зарасти изнутри чем-то чужим. Ноги были еще хуже. Когда она попыталась согнуть колено, у меня потемнело в глазах.

Я захрипел.

— Дышите, — спокойно сказала она. — Не дергайтесь. Дышите.

Да что ты знаешь о такой боли, хотел подумать я раздраженно, но в тот же миг понял: знает. Иначе не говорила бы таким тоном. Не жалостливо, не сюсюкая, а как человек, который сто раз видел, как взрослые, сильные когда-то люди учатся жить заново.

Через десять минут я был весь в поту. Через пятнадцать — измотан так, будто разгружал вагоны.

— На сегодня хватит, — сказала она.

Я посмотрел на нее почти с ненавистью.

Хватит? И это все? Это и есть мой путь назад? Шевельнуть пальцем, согнуть кисть, дожить до следующего утра?

Она, видимо, прочла это на моем лице.

— Вы сейчас думаете, что это унизительно и бессмысленно, — сказала она. — Все так думают. А потом оказывается, что именно из этих мелочей и собирается человек.

Она закрыла папку и добавила:

— Вы не умерли. Значит, теперь придется работать.

Работать пришлось с первого же дня, как на каторге.

Сначала меня учили сидеть. Я и представить не мог, что просто сесть на кровати — это почти подвиг. Двое санитаров поднимали меня, Анна Игоревна поддерживала за спину, а меня при этом мутило, бросало в жар, сердце колотилось, как ненормальное, а перед глазами плыли черные круги.

Когда мою тушку впервые посадили, я продержался меньше минуты. Потом завалился набок, тяжело дыша, будто пробежал километр.

— Нормально, — сказала Анна Игоревна. — Для первого раза отлично.

Мне хотелось рассмеяться от горечи. Отлично? Человек пятидесяти пяти, нет, пятидесяти семи лет сидит сорок секунд и считается молодцом.

Но на следующий день я просидел минуту.

Потом полторы.

Потом три.

Эти числа были жалкими. Почти детскими. И все же я ждал их с жадностью игрока, который цепляется за каждую мелкую победу.

Через неделю мне впервые дали в руки ложку. Пальцы слушались плохо. Кисть дрожала. Тарелка с жидкой кашей стояла передо мной как издевательство. Я зачерпнул слишком много, расплескал половину, кое-как донес до рта — и уронил остаток себе на больничную рубашку.

Медсестра шагнула ко мне на помощь.

— Нет, — прохрипел я.

Это слово далось трудно, но я сказал его сам.

Она остановилась.

Я снова сжал ложку. Рука дрожала так, что зубы непроизвольно стискивались от напряжения. Со второго раза получилось донести до рта хоть немного.

Каша была безвкусной, чуть теплой, мерзкой. Но никогда я в жизни не ел ничего важнее.

Голос возвращался медленно.

Сначала — отдельные звуки. Потом слоги. Потом короткие слова, которые царапали горло, как ржавчина.

— Вода.

— Больно.

— Еще.

— Нет.

— Да.

Особенно часто я говорил одно слово:

— Еще.

Анна Игоревна это заметила. И однажды, после особенно тяжелого занятия, когда меня учили удерживать равновесие сидя без опоры, я чуть не свалился и выругался таким сиплым, срывающимся шепотом, что она неожиданно усмехнулась.

— А характер у вас крепче мышц, — сказала она.

— Мыш… цы… — выдавил я, тяжело дыша. — Вернем.

— Вот это уже правильный разговор.

Иногда мне казалось, что она намеренно не дает мне послабление. И за это я был ей благодарен. Жалость разъедает человека, как кислота. А мне и без того было чем разрушаться изнутри.

Самым страшным днем стал день, когда меня впервые поставили на ноги. Это случилось почти через три недели после перевода.

К тому времени я уже мог сидеть довольно долго, сам немного шевелил руками, даже удерживал кружку двумя ладонями. Мне казалось, что я уже многого достиг.

Пока не пришло время встать.

В палату привезли ходунки. Металлические, холодные, на вид нелепые. Я посмотрел на них с отвращением.

— Без них пока никак, — сказала Анна Игоревна.

— Я… не старик, — прохрипел я.