Андрей Пономарев – Живой архив (страница 35)
— Он спас мне жизнь.
Но даже произнося это, она чувствовала, как внутри поднимается холодный, липкий страх. Законы, протоколы, формулировки, экспертизы — все это могло обернуться против него. Особенно если кому-то наверху так было выгоднее.
О нем почти ничего не сообщали. Сначала — «идет проверка», потом — «сведения закрыты», а позже ей и вовсе начали отвечать вежливым молчанием. И молчание оказалось страшнее любых слов.
По ночам Веронике снился суд. Сон приходил почти один и тот же, менялись только лица.
Она видела длинный, темный зал. Высокие потолки. Тяжелые шторы. Чьи-то сухие, бесстрастные голоса. Глеб стоял далеко, за деревянным ограждением, в чужой серой одежде, не такой, в какой она привыкла его видеть. Он стоял прямо, не оправдывался, не просил, не спорил — просто смотрел куда-то поверх всех.
А потом звучали слова приговора. Страшные, официальные, будто выбитые из камня:
— ...приговорить к высшей мере наказания...
И в этот момент она каждый раз пыталась закричать, но не могла. Во сне у нее не было голоса.
Она просыпалась в поту, хваталась за простыню, чувствуя, как бешено колотится сердце, и долго лежала в темноте, пока не начинало светать. Иногда в такие минуты ей казалось, что страшнее пули — только беспомощность. Когда человек уже спас тебе жизнь, а ты не можешь даже узнать, жив ли он сам.
Ася пыталась ее подбадривать.
— Раз не сообщили о худшем, значит, все еще не худшее, — сказала она однажды, усаживаясь на стул у койки и аккуратно трогая свою уже почти зажившую шишку на голове. — У нас в стране если хотят человека похоронить, обычно тянут не так долго. Тут, значит, что-то мутят.
— Очень обнадеживающе, — сухо ответила Вероника.
— А я и не психолог. Я практик. Думаю, будем вытаскивать.
— Откуда?
Ася пожала плечами:
— Для начала из следственного изолятора. А там посмотрим.
Именно так Вероника начала думать о будущем: не
Она проговаривала это мысленно, как план действий. Это помогало не сойти с ума.
Когда врачи наконец разрешили выписку, Вероника почти не слушала их наставлений.
Не поднимать тяжести.
Избегать стресса.
Беречь швы.
Не возвращаться сразу к полному рабочему графику.
Она кивала, соглашалась, подписывала бумаги — и уже знала, что утром поедет в банк. Ей нужно было на работу не потому, что соскучилась по бумагам, клиентам и совещаниям. Ей нужно было поговорить с Асей не в больничной палате, а нормально, по-человечески. Сесть в кабинете, закрыть дверь и решить, что они будут делать дальше. К кому идти. Кого поднимать. Как вытаскивать Глеба.
Утром она одевалась дольше обычного. Слабость еще ощущалась, движения отдавались в боку тянущей болью, но внешне она постаралась быть собранной. Даже слишком. Словно аккуратная прическа и строгий костюм могли вернуть ей контроль над жизнью.
В банке ее встретили так, будто вернулся человек с того света. Кто-то ахнул, кто-то бросился обнимать, а кто-то растерянно улыбался. Охранник у входа вытянулся так, словно хотел отдать честь. Вероника принимала это все почти механически. Благодарила, кивала, отвечала на вопросы, но мысленно уже поднималась по лестнице к своему кабинету.
Ася должна была быть там. Наверняка уже ждала. Наверняка у нее были хоть какие-то новости.
Вероника почти не шла — летела. Слишком быстро для человека после месяца в больнице. Бежала, забывая про слабость и врачебные запреты. В коридоре ей даже пришлось притормозить, потому что в боку кольнуло так сильно, что на секунду потемнело в глазах.
Но она все равно дошла. Толкнула дверь. И замерла на пороге.
Возле ее стола, чуть наклонив голову, совершенно спокойно стоял Глеб и менял картридж в принтере. Как будто не было никакого налета. Никакого месяца неизвестности. Никаких следователей, больницы, кошмаров, бессонных ночей.
Как будто он просто вышел вчера в соседний кабинет и сейчас вернулся закончить работу. Он был в своей обычной одежде. Спокойный. Собранный. Почти будничный. И только в этом будничном спокойствии было что-то настолько невероятное, что Вероника несколько секунд просто не могла поверить собственным глазам.
Глеб поднял голову, увидел ее — и в его взгляде мелькнуло что-то очень тихое, очень теплое, почти сразу спрятанное за привычной невозмутимостью.
— Вы?.. — только и смогла произнести Вероника.
Он чуть усмехнулся, защелкнул крышку принтера и вытер руки салфеткой.
— А ты кого-то другого ожидала здесь увидеть?
Она сделала шаг в кабинет, потом еще один, будто боялась, что, если моргнет или подойдет слишком резко, он исчезнет.
— Даже никто мне не сказал, что вы вернулись на работу.
— Значит, переживала за меня?
Он сказал это легко, почти шутя, но смотрел внимательно. Вероника опустила глаза, словно на столе внезапно нашлось что-то чрезвычайно важное.
— Я просто хотела поблагодарить вас за то, что спасли мою жизнь.
— Хорошо, принимается, — кивнул он. — Еще тогда, в этом кабинете я не солгал: тебе действительно была нужна моя помощь.
И только теперь она по-настоящему улыбнулась. Слабо, устало, но уже без той ледяной тяжести, что таскала в себе целый месяц.
— Это точно, — сказала девушка. — И еще не раз понадобится. Может, научите меня паре приемчиков рукопашного боя?
Он посмотрел на нее дольше обычного. Потом отвел взгляд к принтеру, словно проверяя, правильно ли встал картридж.
— Только если не будешь ни о чем меня спрашивать.
Улыбка на ее лице дрогнула, но не исчезла.
Она поняла. О том, где он был все это время. О том, кто его отпустил. О том, что на самом деле произошло в банке и кем он был до того дня.
Об этом спрашивать нельзя. Не сейчас. А может быть, никогда.
И странное дело — еще месяц назад такая недосказанность свела бы ее с ума. Но теперь, глядя на него живого, стоящего в ее кабинете и возящегося с упрямой техникой, она вдруг почувствовала не любопытство, а облегчение.
Иногда достаточно знать главное, что человек вернулся. Что он не сломан. Что его не заперли навсегда за железной дверью. Что кошмары были только кошмарами.
В этот момент в кабинет, как всегда без стука, влетела Ася — с папкой, недовольным лицом и готовой репликой, которую она так и не успела произнести.
Она увидела Глеба, потом Веронику, потом снова Глеба.
— Так, — сказала она после долгой паузы. — Пока я тут, значит, строила планы по штурму следственного изолятора, вы уже спокойно чините принтеры?
— Не чиню, а обслуживаю, — невозмутимо ответил Глеб.
— Конечно, — фыркнула Ася. — Я так и поняла. Очень удобная у вас манера исчезать и появляться.
— Рабочая необходимость, — сказал он.
— Очень хотелось бы однажды узнать, где вас этому учили, — пробормотала она.
Глеб посмотрел на нее так спокойно, что Ася тут же подняла руки:
— Все-все. Молчу. Я же вижу: сегодня день чудес и недосказанностей.
Вероника тихо рассмеялась. Впервые за весь этот месяц — по-настоящему. Без боли в горле. Без дрожи. Без страха, что смех через секунду сорвется в слезы.
Она подошла к своему столу, медленно села в кресло и посмотрела на кабинет так, словно видела его впервые. Все было на месте: папки, ручки, телефон, стопка документов, даже тот самый упрямый принтер. Мир, который казался разрушенным, неожиданно снова собрался по кускам.
Не прежним — нет. После всего пережитого он уже не мог быть прежним. Но, может быть, в этом и был смысл. Иногда жизнь не возвращает тебе то, что было. Она дает что-то другое — более сложное, более тревожное, но настоящее.
Глеб поднял с пола пустую коробку от картриджа и направился к двери.
— Куда вы? — слишком быстро спросила Вероника.
Он остановился.