Андрей Пономарев – Живой архив (страница 36)

— Выбрасывать улику, — серьезно ответил он.

Ася закатила глаза.

— Господи, ну хоть чувство юмора у человека осталось.

Глеб едва заметно улыбнулся и уже у порога обернулся к Веронике:

— После работы не передумала насчет приемов?

— Нет, — ответила она сразу.

— Тогда надень что-нибудь удобнее, чем этот начальственный доспех.

— А вы не командуйте, — сказала она, и в голосе ее впервые за долгое время появилась прежняя живая твердость.

— Уже поздно, — отозвался он. — Я, кажется, снова втянулся.

Он вышел. Ася медленно повернулась к Веронике.

— Ну? — спросила она.

— Что — ну?

— Ты сейчас выглядишь так, будто тебе либо снова больно, либо наоборот.

Вероника провела ладонью по лицу и вдруг поняла, что улыбается.

— Наоборот, — сказала она.

За окном шел обычный рабочий день. Внизу принимали клиентов, звонили телефоны, кто-то в коридоре спорил из-за ведомостей, жизнь банка с привычным упрямством шла дальше. И вместе с ней — их жизнь тоже.

Да, у Глеба оставались тайны. Да, в его прошлом было что-то темное, тяжелое и явно опасное. Вероника еще не раз поймает себя на желании задать вопросы, на которые он не ответит.

Но это все будет потом.

А сейчас он был здесь. Живой. Свободный. Рядом.

И этого оказалось достаточно, чтобы впервые за долгое время будущее перестало пугать ее. Потому что, если он действительно согласится учить ее драться, а она действительно научится не задавать лишних вопросов, — у этой странной истории, начавшейся с крови, выстрелов и страха, может быть, впереди окажется совсем другая жизнь.

Не спокойная. Не простая. Но их.

Часть 2 Вехи памяти

Глава 1

Глеб сидел за решеткой в следственном изоляторе и слушал. Это было сейчас важнее всего: слушать, запоминать, не торопиться.

Его держали отдельно от остальных. Камера была не столько камерой, сколько странным гибридом тюремного бокса и кабинета для особо опасного, но пока не до конца понятного объекта. Напротив решетки, за тяжелым столом, круглосуточно сидел вооруженный офицер. Его меняли по сменам, но стол не пустовал никогда. На нем стоял телефон, лежали папки, графин с водой, пепельница, хотя никто не курил, и лампа с зеленым абажуром, дававшая мягкий, почти домашний свет, от которого вся эта обстановка становилась еще более нелепой.

Телефон звонил часто.

Иногда — каждые десять минут.

Офицер снимал трубку, слушал, отвечал коротко и сухо:

— Да.

— На месте.

— Спокоен.

— Нет, без изменений.

— Ничего не просил.

— Нет, не спит.

— Сейчас лежит.

— Да, под наблюдением.

Глеб лежал на нарах, заложив руки под голову, и вслушивался в каждый такой разговор. Он уже понял главное: боятся не того, что он расскажет. Боятся того, что он может сделать. Это было даже немного забавно.

Если бы он захотел, он действительно мог бы встать, подойти к решетке, дождаться нужного движения, нужной паузы, нужного угла обзора — и уйти отсюда. Теперь, когда тело снова вспомнило то, что когда-то умело, побег был бы не самым сложным в его жизни действием.

Но это было бы неправильно. Слишком рано себя раскрывать. Слишком грубо.

Слишком заметно. И главное — вопросов к нему сразу стало бы куда больше, чем сейчас.

Пока что все складывалось почти в его пользу.

На допросы его не вызывали. Формально — потому что «состояние не позволяет». Неформально — потому что никто, кажется, не понимал, как именно с ним разговаривать. Если требовалось что-то уточнить, спрашивали прямо через решетку, не входя в камеру, будто опасались даже близости. И он отвечал им одно и то же.

Коротко. Сухо. Почти старчески беспомощно.

— Нет, не знаю.

— Не был.

— Защищал служащих банка.

— Сам не могу понять, как это получилось.

— Пытался стрелять по ногам, но автомат почему-то бил выше.

И это проходило. Почти всегда проходило. Потому что перед ними был не боевой механизм, не подготовленный человек с провалами в биографии и не призрак закрытой программы. Перед ними был старик. Усталый. Седой. Не очень-то складный. И явно сам до конца не понимающий, как выжил.

Удобный образ.

Глеб не мешал им в него верить. Он лежал, прикрыв глаза, когда внезапно почувствовал перемену. Не звук, не движение — напряжение.

Офицер за столом сидел иначе, чем минуту назад. До этого он лениво барабанил пальцами по столешнице из мореного дуба и выглядел человеком, которого давно утомила собственная служба. Теперь же в нем появилось что-то нервное, колючее. Он несколько раз посмотрел на Глеба, потом в сторону двери, затем на бумагу, лежащую перед ним.

Глеб не шевельнулся. Только прислушался еще внимательнее.

Офицер прочитал приказ снова. Потом еще раз. Лицо его стало таким, словно документ пришел не из ведомства, а прямо с неба — и подписан там чем-то гораздо более тяжелым, чем простая должностная фамилия.

Он еще раз посмотрел на Глеба. Слишком внимательно. Потом с силой ударил кулаком по столу, так что подпрыгнула лампа, и рывком сорвал трубку телефона.

— Алло? — рявкнул он. — Копию приказа получил? Что делать, идиот? Выпускать?

Последнее слово прозвучало так, будто он сам не верил, что его произносит. Глеб медленно сел на нарах. Внутри было спокойно. Значит, наверху решили. Значит, чья-то рука оказалась тяжелее всех местных подозрений, экспертиз и рапортов.

Через некоторое время за ним пришли.

Без лишних слов.

Без извинений.

Без объяснений.

Ему вернули ремень, документы и старое пальто. Один из сотрудников даже избегал смотреть ему в глаза. Другой, наоборот, поглядывал слишком часто, явно пытаясь понять, что же в этом человеке такого, из-за чего целый изолятор вдруг поставили на уши.

Глеб ничего не спрашивал. Если тебя выпускают таким приказом, вопросы лучше задавать не тем, кто открывает дверь.

На улице было холодно и неожиданно свежо. Он вдохнул полной грудью и на секунду замер, привыкая к воздуху свободы, в котором не было ни запаха железа, ни тюремной известки, ни напряжения, оседающего на коже.

Потом поехал в реабилитационный центр.