Андрей Пономарев – Живой архив (страница 30)

— Умри, старик.

Удар в челюсть был сильным и точным. Я рухнул на пол так быстро, что не успел выставить руки. Мир качнулся, во рту сразу появился вкус крови, в ушах загудело. И в ту же секунду я услышал Вероникин крик:

— Что вы делаете, изверги?! Я ничего вам не обязана открывать!

Она бросилась ко мне, опустилась на колени.

— У вас все в порядке?

Я моргнул, пытаясь собрать зрение.

— Кажется... да.

— Не надо было сюда приходить, — прошептала она.

Несмотря на страх, в ее голосе вдруг прозвучало что-то почти отчаянно-нежное. Как будто среди всего этого ужаса она на секунду забыла обо всем и увидела только меня — избитого, беспомощного, слишком поздно полезшего на рожон.

— Ну тебе нужна сейчас моя помощь, — выговорил я, сам не зная, зачем это сказал.

Она усмехнулась почти беззвучно — той самой своей нервной, живой усмешкой, которую я уже успел узнать.

— Помощь...

И вдруг быстро, почти бессознательно, наклонилась и коснулась губами моей щеки. Не как женщина мужчину. Не как обещание. Как импульс. Как благодарность. Как прощание. Как последняя человеческая реакция посреди звериного страха.

Второй налетчик грубо схватил ее за ворот и рывком поставил на ноги.

— Отстань от старика! Давай ключ от кабинета босса! Если бы дверь не была бронированная, я бы ее уже сам вынес!

Он продолжал что-то орать. Но я больше почти не слышал слов. Потому что в ту секунду во мне что-то сдвинулось.

Нет — не так.

Во мне что-то включилось. Будто невидимая программа, много лет лежавшая в глубине сознания, получила нужный код. Щелчок. Импульс. Разворот внутренней шестерни.

Поцелуй Вероники стал этим кодом. Перед глазами внезапно поплыли образы — стремительные, яркие, жестокие. Не воспоминания даже, а сначала отдельные вспышки: бетонный подвал; свет операционной лампы; холод металла; люди в форме без знаков различия; голоса за стеклом; инъекции; кровь на белом кафеле; пять коек в ряд; и мы — пятеро.

Добровольцы. Так нам говорили.

Эксперимент спецслужб. Создание универсальных бойцов — не просто солдат, а живых инструментов подавления любого конфликта, любой внутренней войны, которая могла вспыхнуть в стране. Нас ломали, собирали заново, вшивали в мышцы рефлексы, в память — команды, в кости — нечеловеческую выносливость. Из нас делали оружие.

Потом — предательство. Развал страны. Паника наверху. Проект признали слишком опасным. Кого-то уничтожили. Кого-то «запечатали». Меня — законсервировали, как жестяную банку с отсроченной смертью. Даже я не должен был знать, что во мне спит и каким кодом это можно разбудить.

До этой секунды.

До прикосновения ее губ. За одну минуту я вспомнил все.

Все.

Я лежал на полу кабинета, а тело уже перестраивалось само. Боль ушла первой. Потом пришла сила — не абстрактная, а конкретная, физическая, чудовищно ясная. Каждая мышца налилась энергией. Колено, спина, старая усталость — все исчезло, будто их никогда не было.

Я чувствовал себя так, словно мне снова двадцать пять. Словно мои кости отлили из стали. Словно мир вдруг замедлился и наконец стал двигаться в удобном для меня ритме.

Я поднялся.

Слишком быстро для человека моего возраста. Слишком легко для человека, которого только что сбили с ног.

Первый налетчик даже не успел понять, что происходит. Я оказался рядом с ним в два коротких движения, перехватил его шею и резко повернул.

Хруст был сухой и почти будничный. Он осел на пол.

Я уже держал в руках его оружие.

Второй успел только дернуть ствол вверх. Я выстрелил первым. Его отбросило к стене.

Вероника вскрикнула.

Я повернулся к ней на секунду. Она смотрела на меня так, будто перед ней стоял уже не тот человек, которого она знала последние месяцы, а кто-то другой — невозможный, страшный, вышедший из какой-то чужой, спрятанной жизни.

— Закрой дверь, — сказал я.

Голос у меня тоже стал другим. Спокойным до жути.

Я вышел в коридор и пошел убивать остальных.

Потом я долго не мог восстановить последовательность этих двадцати минут. Они смазались в один непрерывный поток движения, выстрелов, ударов, коротких решений. Я знал, где искать. Знал, как заходить в слепые зоны. Знал, как слышать шаги за углом. Знал, как выбивать оружие, как ломать суставы, как стрелять без колебаний. Знал все это так, словно ни одного дня не прошло.

Один в холле. Другой у кассового узла. Третий на лестнице. Четвертый в архивном коридоре. Пятый попытался взять женщину в заложницы — не успел.

Снаружи кричали через мегафон, требовали сдаться. Внутри гремели последние очереди, орали раненые, звенели битые стекла.

Я двигался сквозь этот хаос как механизм, которому вернули питание. И все же внутри, под этой холодной боевой ясностью, жила одна-единственная мысль: Вероника.

Нужно вернуться. Нужно убедиться, что она жива. Когда последний из них упал, я не стал ждать ни милицию, ни объяснения, ни чьих-либо приказов.

Я побежал обратно.

В кабинет я ворвался слишком поздно. Там был еще один. Я не заметил его раньше — то ли он прятался, то ли отстал от своих, то ли просто выжидал.

Он уже стрелял.

Вероника успела метнуться к столу и пыталась укрыться за ним, но одна из пуль все-таки попала в нее. Я увидел, как она дернулась, как соскользнула вниз, хватаясь за край столешницы.

Меня обожгло такой яростью, что на секунду мир просто исчез. Боевик резко повернулся ко мне и открыл огонь.

Наивный.

Я ушел с линии обстрела раньше, чем он закончил первый импульс. Две пули ушли в стену, одна в шкаф, еще одна выбила стекло. Я оказался сбоку, почти у него за плечом, и разрядил в него весь магазин. Только когда его тело рухнуло на пол, я смог вдохнуть.

— Вероника!

Я подлетел к столу и опустился рядом.

Она была в сознании. Бледная. Губы дрожали. На виске прилипла выбившаяся прядь. Пальцы судорожно цеплялись за мой рукав.

— Тише, — сказал я. — Тише. Я здесь.

— Вы... — она пыталась что-то сказать, но воздух сбивался.

— Не говори ничего.

Я поднял ее на руки.

Она оказалась удивительно легкой. И от этого мне стало еще страшнее.

— Потерпи, девочка моя, потерпи, — повторял я, сам не замечая, что говорю вслух. — На улице «скорая» Сейчас. Сейчас.

Я вынес ее в коридор, вниз по лестнице, через холл, мимо выбитых дверей, крови, лежащих тел, опрокинутой мебели, людей, которые смотрели на меня расширенными глазами и не понимали, кто я — спаситель, новый нападавший или безумец.

Потом были входные двери. Холодный воздух.

Сирены.

Милиция снаружи. Снайперы на позициях. Люди в бронежилетах. Команды. Крики:

— Оружие бросить!

— На землю!