Андрей Пономарев – Живой архив (страница 29)

— А я думал, это вы меня избегали.

Она улыбнулась — уже по-настоящему, без прежней скованности.

— Сначала да.

— А теперь?

Она чуть пожала плечами.

— А теперь я просто понимаю, что не все выглядит так, как кажется вначале.

Это было сказано о многом: обо мне, о ней самой, о том первом впечатлении, которое так легко делается окончательным, если не дать себе возможности увидеть человека глубже.

Я кивнул.

— Это полезное знание.

— Дорогое только, — сказала она.

— Все полезное дорогое.

Она ничего не ответила, но посмотрела на меня тепло. Не по-дочернему. Не как на старика.

Не как на неловкого человека, которого надо жалеть. А как на мужчину с тяжелой жизнью, в котором она наконец увидела не угрозу и не странность, а просто человека.

И, пожалуй, именно это было самым важным. Потому что жалость унижает. Вина быстро проходит. А вот такое тихое человеческое уважение остается.

С тех пор она все еще держала дистанцию — разумную, рабочую, естественную. Но в этой дистанции больше не было стены.

Если раньше между нами стояло ее: «не подходите ближе», то теперь было другое: «я понимаю, почему вы были таким». А это, пожалуй, меняет почти все. Не делает людей родными. Не стирает неловкость полностью. Не лечит старые раны. Но возвращает достоинство там, где еще недавно был только стыд.

И однажды, когда я снова по привычке сказал ей:

— Наденьте хоть шарф, там ветер, — она уже не вскинулась и не отвернулась.

Только закатила глаза и ответила:

— Хорошо, Глеб Валентинович. Только не думайте, что я от этого внезапно стала послушной дочерью.

Я усмехнулся.

— Упаси бог.

— Вот и договорились.

Она ушла к лифту, на ходу наматывая шарф на шею. А я смотрел ей вслед и думал, что, наверное, это и есть максимум, на который можно надеяться в подобных случаях: не близость, не замещение утраты, не новая привязанность взамен старой, а всего лишь то, что однажды человек, которого ты нечаянно напугал своей болью, сумел эту боль разглядеть — и не отвернулся.

Глава 9

На следующей неделе Андрей Михайлович уехал из города.

Он уезжал спокойно, без лишней суеты: оставил распоряжения, проговорил с охраной рабочие мелочи и, как всегда, передал банк Веронике. Не впервые. Она уже замещала его раньше, и все в отделении к этому относились как к чему-то совершенно естественному.

— Если что — звони, — сказал он ей на прощание.

— Если что, сама разберусь, — ответила она с привычной суховатой уверенностью.

Он только усмехнулся.

Я в тот момент как раз ставил у стены новую упаковку бумаги и невольно посмотрел на нее. Вероника держалась спокойно. Собранно. Без лишнего пафоса. Как человек, который не играет в начальство, а просто берет на себя ответственность, потому что умеет.

Мне это в ней нравилось. Хотя я давно уже запретил себе слишком часто замечать, что именно мне в ней нравится.

На следующий день все было почти как обычно. Шум клавиатур. Телефоны. Короткие совещания. Чей-то смех в коридоре. Кофе, бумага, подписи, клиенты, охрана у входа, автомат с батончиками, который опять заедал.

К обеду я был на первом этаже, разбирался с ящиком для расходников, когда сверху внезапно донесся звук, который не спутать ни с чем.

Крик.

Потом еще один. Потом глухой хлопок, и почти сразу — второй. Не сразу верилось, что это выстрелы. Мозг несколько долгих секунд пытался подобрать для них другое, более безопасное объяснение. Упал стеллаж. Хлопнула тяжелая дверь. Разбилось что-то крупное.

Но потом закричали уже по-настоящему. И банк за несколько секунд перестал быть банком.

Он стал ловушкой.

Сверху по лестнице кто-то бежал вниз, потом обратно, послышался мужской мат, истерический женский голос, резкий приказ:

— Всем на пол! Лицом вниз! Не дергаться!

Еще выстрел.

Где-то рядом разбилось стекло. Я резко выпрямился. Сердце ударило так, что на миг потемнело в глазах. Из клиентского зала уже неслись крики, плач, тяжелые шаги. Кто-то ломился к служебному выходу, но тут же раздался оглушительный рев:

— Стоять! Назад!

Вооруженное нападение. Эта мысль пришла ледяной ясностью.

Я рванулся было к коридору, но почти сразу остановился и прижался к стене. По холлу пробежали двое в масках, с автоматами. Один пнул ногой перевернутый стул, другой что-то крикнул охраннику. В следующую секунду раздался удар, и я уже не видел, что там произошло.

Где-то успели нажать тревожную кнопку — это стало ясно минут через десять или пятнадцать, когда снаружи донеслись первые сирены. Потом еще. И еще.

Банк взяли в кольцо. Но внутри это ничего не меняло. Налетчики нервничали, кричали друг на друга, метались по этажам. Им явно нужно было что-то конкретное, и чем дольше они не находили это, тем злее становились.

Я прятался в служебном проходе у лестницы, слышал обрывки приказов и ждал момент, когда можно будет хотя бы понять, где Вероника.

Почему-то в ту минуту я думал только о ней. Не о себе. Не о милиции. Не о том, выберусь ли вообще отсюда. Только о том, где она и жива ли.

Потом я услышал ее голос. Не слова даже — просто интонацию. Резкую, напряженную, сдержанную. Я поднялся на этаж выше и осторожно подошел по коридору. Дверь их кабинета была распахнута настежь.

То, что я увидел внутри, врезалось в меня сразу, целиком. Ася лежала на полу возле стола — неестественно тихая, с разметавшимися волосами. Видимо, попыталась ударить одного из нападавших тем, что попалось под руку, и получила прикладом по голове.

Вероника стояла у стены. Возле нее — двое.

Один держал автомат небрежно, почти лениво, будто уже считал дело сделанным. Второй был злее, дерганее, и именно он говорил:

— Открывай кабинет своего шефа.

Вероника молчала.

— Ты здесь главная, да? — Он шагнул к ней. — Не строй из себя дуру.

— Я ничего не знаю, — сказала она. — Зачем это вам? — в ее голосе еще держалась ровность, но я видел, как побелели ее пальцы.

— Там, в сейфе, лежит то, что нам нужно.

— Я не знаю ни о каком сейфе.

— Не ври мне, сучка, — прошипел он. — Ты все знаешь.

Она только покачала головой. Тогда он поднял ствол чуть выше.

— Я сейчас тебе руку отстрелю. Поняла? Ало, ты меня вообще слушаешь? Мне нужно то, что лежит в его сейфе. Открывай дверь. Ну, хорошо, я обещаю, что останешься жива. И твоя подружка тоже. Когда очнется.

Он врал, конечно. Она тоже это понимала. И именно тогда я вошел. Не как герой. Не с планом. Просто потому, что уже не мог стоять в стороне.

— Что здесь происходит? — сказал я, шагнув в кабинет.

Оба резко обернулись. Первый даже не стал тратить время на ответ. Он приблизился ко мне в два шага, посмотрел с коротким презрением и бросил: