Андрей Пономарев – Живой архив (страница 28)

С этого дня между нами появилась возможность говорить чуть свободнее.

Не много.

Не обо всем. И без того постоянного напряжения, которое раньше стояло между каждой фразой.

Однажды вечером, когда большинство уже разошлось, я менял воду у кулера на третьем этаже. Вероника задержалась допоздна и вышла в пустой коридор с папкой в руках.

— Можно спросить? — сказала она.

— Конечно.

Она оперлась плечом о стену и некоторое время молчала, будто подбирая слова.

— Вы поэтому ко мне так относились?

Я выпрямился.

— Как именно?

— Ну... как будто я маленькая. Как будто меня надо то накормить, то укутать, то отобрать тяжелую папку.

Я невольно усмехнулся.

— Когда вы так формулируете, звучит и правда сомнительно.

Она тоже чуть улыбнулась, но тут же снова посерьезнела.

— Это из-за того, что я похожа на нее?

Врать не имело смысла.

— Отчасти.

— Вы давно ее не видели?

Вот тут я замолчал уже надолго. Потому что в этом вопросе было слишком много слоев. Не видел — да. Давно — да. Но дело было не только в расстоянии и времени.

— Давно, — сказал я наконец.

Она кивнула, не пытаясь вытащить больше. Потом тихо произнесла:

— Я тогда правда подумала про вас плохо.

— Знаю.

— И вы, наверное, имели право обидеться.

— Не имел, — сказал я. — Молодые женщины слишком часто сталкиваются с тем, что внимание оказывается не тем, чем кажется на словах. Так что осторожность — это не вина.

Она посмотрела на меня как-то по-новому. Уже не снизу вверх, как на старшего. И не в сторону, как на неловкого чужого человека — а прямо, с уважением, которого раньше не было.

— И все равно, — сказала она, — мне стыдно.

Я чуть пожал плечами.

— Переживете.

Она усмехнулась.

— Вы всегда так утешаете?

— Только тех, кто мне не безразличен.

Фраза вырвалась сама собой, и я сразу понял, насколько она двусмысленна. Но на этот раз Вероника не напряглась.

Потому что теперь уже знала контекст.

— Я поняла, — сказала она мягко.

И впервые в ее голосе не было ни защиты, ни неловкости. Только спокойствие.

После этого она начала смотреть на меня иначе не в одном каком-то ярком эпизоде, а в мелочах.

Если я приходил с утра бледнее обычного, спрашивала:

— Сегодня нога?

Или:

— Спина?

Если задерживалась у автомата, могла взять мне бутылку воды и молча поставить рядом. А если я слишком долго возился с тяжелой коробкой, уже не отбивалась резко от помощи, а звала кого-нибудь из ребят:

— Помогите Глебу Валентиновичу, там неудобно одному.

Она не превращалась в заботливую дочь, и это было хорошо. Между нами, не возникало поддельной близости. Просто в ее отношении появилось то редкое, взрослое качество, которое стоит дороже симпатии: понимание чужой боли без любопытства и без попытки присвоить ее себе.

Ася, конечно, заметила перемены первой.

— Ну что, — сказала она однажды Веронике так, чтобы я не слышал, но я все равно услышал, — я же говорила: не клеится он к тебе.

Вероника ответила почти шепотом:

— Да знаю я уже.

— И?

— И мне теперь ужасно неловко.

— Это хорошо, — бодро сказала Ася. — Значит, человек в тебе еще не умер.

Я едва не рассмеялся прямо у кофейного аппарата.

Наверное, окончательно что-то изменилось в тот вечер, когда я случайно обмолвился о дочери чуть больше, чем собирался.

Мы остались почти одни на этаже. Вероника сортировала бумаги у стола, я проверял картриджи.

— Она была на меня похожа? — спросила она вдруг.

Я замер.

— Кто?

— Ваша дочь.

Я смотрел на открытый принтер, но видел, конечно, не его.

— Да, — сказал я. — Иногда до невозможности.

— Поэтому вам, наверное, было... трудно.

— Было, — ответил я. — И есть.

Она долго молчала. Потом сказала очень просто:

— Тогда я рада, что вы все-таки не стали меня избегать совсем.

Я поднял голову.