Андрей Пономарев – Живой архив (страница 27)

Она чуть смутилась.

— Да. Бумага порезала палец. В аптечке у нас почему-то ничего нет.

Я молча открыл ящик с расходниками. Пластырь там действительно лежал — вместе с парой упаковок таблеток от головы, которые я носил для себя и протянул ей.

Она взяла, потом заметила лекарства.

— Вы всегда носите с собой аптечку?

— Возраст, — сказал я сухо.

Она вдруг слабо улыбнулась.

— А я думала, вы скажете что-нибудь более загадочное.

— Не умею.

Это была почти шутка. Совсем короткая, почти мертвая. Но она на секунду изменила воздух между нами.

Вероника заклеила палец, помедлила и все-таки спросила:

— А что Андрей Михайлович имел в виду... тогда?

Я посмотрел на нее. Она явно сама пожалела, что спросила так прямо, но отступать было поздно.

— Ничего, что касалось бы вас, — ответил я.

Она опустила глаза.

— Я не из любопытства.

— А из чего?

Подумав, она честно сказала:

— Мне кажется, я сначала вас неправильно поняла.

В этой фразе не было красивого покаяния. Только осторожный шаг навстречу. Я мог бы снять напряжение, сказать что-нибудь простое, незначительное. Но почему-то не захотел уходить в легкость.

— Неправильно понять вы имели полное право, — сказал я. — Я и сам вел себя не очень умно.

— Но все-таки? — спросила она тихо.

Я немного помолчал.

— Была травма, — сказал наконец. — Долгое восстановление. Сейчас уже лучше.

— Серьезная?

— Достаточно.

Она кивнула. Не лезла дальше. И за это я был ей благодарен. Но, как выяснилось, на этом ее интерес не закончился.

Истории в любом коллективе редко лежат на поверхности. Обычно они оседают по углам — у охраны, в курилке, в бухгалтерии, в разговорах тех, кто давно работает вместе.

Вероника не расспрашивала всех подряд, это было не в ее характере. Но кое-что до нее все равно начало доходить.

От охранника она, видимо, узнала, что поначалу я ходил с тростью. От Аси — что живу не «где-то рядом», а в центре временного проживания. От бухгалтерши с первого этажа — что мне долго восстанавливали документы. От Андрея Михайловича — что в хозяйственный магазин меня когда-то устроили почти с нуля, потому что после больницы я вообще не был уверен, смогу ли нормально работать.

Все это складывалось не в полную картину, но уже не позволяло смотреть на меня по-прежнему. А потом случилось то, что, наверное, стало для Вероники самым понятным ключом.

Она увидела мою фотографию.

Не какую-то драматическую. Не из больницы. Обычную старую фотографию, которую я по глупости до сих пор носил в бумажнике за прозрачным кармашком. Дочь в школьном платье, смеющаяся, чуть щурящаяся на солнце.

В тот день я, видимо, слишком неловко вытащил бумажник, когда рассчитывался в автомате за воду, и фотография съехала наружу. Я этого не заметил.

— Это ваша дочь? — спросил вдруг Вероникин голос.

Я поднял голову. Она стояла рядом, а в ее руке был мой снимок.

У меня внутри все сжалось так быстро, что первое мгновение я вообще ничего не смог ответить.

— Да, — сказал наконец.

Вероника посмотрела на фотографию, потом на меня. И я увидел по ее лицу, что она все поняла. Не всю историю. Не факты. Не подробности. Но главное.

Почему я так смотрел. Почему отводил глаза слишком поздно. Почему рядом с ней становился неловким и чужим самому себе.

Она осторожно вернула фотографию.

— Простите, — сказала очень тихо.

На этот раз в ее «простите» уже не было прежней формальной вежливости. Только настоящее человеческое смущение. Я убрал снимок обратно.

— Не за что.

Но она покачала головой.

— Есть за что.

И ушла.

После этого перемены стали заметны не сразу, а именно постепенно — как и должно быть с настоящим изменением взгляда. Она не бросилась ко мне с теплом. Не стала вдруг доверительной.

Не попыталась выспросить подробности. Просто ушла настороженная колючесть.

Если раньше она, увидев меня, внутренне собиралась, как будто заранее готовилась отражать что-то нежелательное, то теперь в ней появилось другое — бережность. Осторожная, еще неумелая, даже немного виноватая.

Однажды она сама придержала мне дверь, когда я катил тележку с бутылями. В другой раз сказала:

— Давайте я хотя бы часть возьму.

Я ответил:

— Не надо.

Она упрямо взяла упаковку стаканчиков и понесла рядом. Это было смешно и трогательно: помощь почти символическая, но предложенная от чистого сердца.

Еще через несколько дней она принесла мне из кофейной зоны бумажный стаканчик.

— Здесь нормальный чай, не из автомата, — сказала она. — Мы заваривали в отделе. Если хотите.

Я взял стаканчик.

— Спасибо.

Она помедлила.

— Это не потому, что я жалею вас.

— Слава богу, — сказал я.

Она вдруг засмеялась. Коротко, тихо, с явным облегчением.

— А то я уже испугалась, что опять скажу что-нибудь не то.

— Это наша общая специальность, — ответил я.