Андрей Пономарев – Живой архив (страница 17)
Он поднял голову так резко, что очки сползли на кончик носа.
— Уже?
— А что, по-вашему, надо сначала дождаться идеального здоровья?
— Идеального не дождетесь, — сухо сказал он.
— Вот и я о том.
Он отложил носок, снял очки и посмотрел на меня уже серьезнее.
— А какую работу?
— Любую, которую потяну.
— Это неправильный ответ.
— Почему?
— Потому что «любую» человек говорит от отчаяния. А потом соглашается на первое унижение, лишь бы не чувствовать себя лишним.
Я молчал.
Он, как часто, бывало, попал точно в болезненное место. Да, именно это во мне и было: не только нужда в деньгах, но и панический страх остаться человеком, для которого не находится никакого дела.
— Тогда какую? — спросил я.
— Такую, после которой вы сможете прийти и не свалиться, — сказал он. — Такую, где вас не сломают за неделю. Такую, где от вас требуется не делать вид, что вы здоровый, а реально делать то, что можете.
Я усмехнулся.
— Выбор у меня небольшой.
— А у нас сейчас у всех небольшой выбор, — пожал плечами Николай Степанович. — Зато настоящий.
Потом добавил, уже мягче:
— Только неврите работодателю.
— В чем?
— О своем состоянии. Ни преувеличивать, ни скрывать. Жалость — плохо. Но и геройство — еще хуже.
Я кивнул. Это тоже было правильно.
На следующий день я пошел к социальному работнику центра. Ее звали Марина Сергеевна. Невысокая, собранная женщина лет сорока пяти, из тех, кто умеет одновременно заполнять бумаги, разговаривать по телефону и замечать, что у собеседника развязался шнурок. На столе у нее всегда лежали папки, списки, заявления, копии документов, чей-то паспорт, чья-то справка, чья-то судьба.
Она выслушала меня молча.
— Работу? — переспросила она. — Уже сейчас?
— Хочу хотя бы попробовать.
— Хорошо, — сказала она без лишнего удивления. — А что вы умеете?
Вопрос был простой. Но я вдруг растерялся сильнее, чем ожидал.
Что я умею?
Когда-то ответ был бы длинным и уверенным. Я бы перечислил опыт, навыки, должности, ответственность, умение договариваться, организовывать, считать, решать, вести дом, вести дела, держать удар.
А теперь?
Теперь все это существовало где-то в прошлом, как будто не исчезло, но временно перестало быть доказуемым.
— Раньше много чего умел, — сказал я наконец. — Сейчас… могу работать с бумагами. С людьми, наверное, тоже. Считать, заполнять, следить за порядком. Не быстро, но внимательно.
— Компьютер?
— Когда-то — да. Сейчас не знаю, как пойдет.
— Долго на ногах можете?
— Нет.
— Поднимать тяжести?
— Тоже нет.
— Стресс?
Я чуть усмехнулся.
— Смотря какой.
Она впервые улыбнулась.
— Ладно. Это уже честнее.
Марина Сергеевна выдвинула ящик стола, достала потрепанную тетрадь с телефонами и несколько листков.
— Есть варианты, но сразу предупреждаю: хорошие места не ждут. А на нехорошие соглашаться не стоит. Могу попробовать узнать насчет полудневной занятости. Вахта, архив, помощь в маленькой мастерской, приемная, склад по документам — что-то такое.
— Я согласен.
— Не спешите соглашаться заранее, — сказала она. — Вас еще никто не взял.
Это звучало жестко, но без злобы. Просто как напоминание: не строить в голове спасение раньше факта.
— Резюме у вас нет? — спросила она.
Я покачал головой.
— Тогда составим.
Мы сели писать.
Фамилия, имя, отчество.
Возраст.
Образование.
Предыдущий опыт работы.
Навыки.
Особые условия.
И на этой строке я замер.
Особые условия.
Сколько унижения помещается в двух словах, если в них нужно уместить все, что жизнь у тебя сломала.
Марина Сергеевна заметила паузу.
— Пишите спокойно, — сказала она. — Это не исповедь. Это информация.