Андрей Пономарев – Живой архив (страница 16)

— Тоже мне новость.

Но посмотрела внимательно и, видно, что-то поняла.

— Обедать идите, пока не остыло.

Олег встретил меня позже, уже в коридоре после тихого часа.

— Вернулись, — сказал он.

— Как видите.

— Дошли?

— Дошел.

— Упали?

— Нет.

— Потерялись?

— Не терялся.

— Значит, все в порядке.

Я хотел было ответить что-нибудь колкое, но вдруг сказал совсем другое:

— Там никто меня не ждал.

Он пожал плечами.

— А должен был?

— Нет.

— Ну и хорошо. Значит, в следующий раз пойдете не как человек, которого должны ждать, а как человек, который сам может прийти.

Я смотрел на него несколько секунд.

Потом кивнул. Пожалуй, да. Именно это со мной сегодня и случилось.

Не возвращение в прошлую жизнь. Не победа. Не чудо. А первый самостоятельный приход в мир, который ничего мне не обещал — и все-таки не отверг.

Вечером я сидел у окна в комнате и смотрел, как темнеет двор центра. На тумбочке лежал пакет из аптеки: зубная паста, пластыри, чек. Самые обычные вещи. Смешно было бы назвать их трофеями, но в каком-то смысле они ими и были. Доказательство, что я вышел один, справился с простым делом и вернулся.

Николай Степанович, укладываясь, спросил:

— Ну как?

Я ответил не сразу.

— Тяжело.

— Еще бы.

— Но, кажется… можно.

Он повернулся ко мне:

— Что именно?

Я посмотрел на темное окно, в котором отражался уже не тот человек из паспорта и не тот, что лежал когда-то неподвижно на больничной койке.

— Жить, — сказал я.

Он помолчал и кивнул.

— Ну вот. Значит, не зря сходили.

Я лег позже обычного, уставший до дрожи в мышцах. Но усталость была правильная. Не от бессилия. От дела. Перед сном я подумал о городе.

О светофоре.

О мальчике с мячом.

О парне в аптеке.

О монете, укатившейся под стойку.

О скамейке в сквере.

И вдруг понял, что больше не боюсь самого главного. Не того, что город окажется жестоким. А того, что он окажется для меня навсегда закрыт.

Нет. Не так.

Не закрыт.

Просто в него, как и во всякую новую жизнь, нужно входить медленно: с тростью, с остановками, с дрожью в ногах. Но своими шагами.

Глава 6

После первого самостоятельного выхода в город что-то во мне сдвинулось окончательно. Не резко. Не победно. Просто исчезло ощущение, что жизнь существует где-то за стеклом, а я могу только смотреть на нее изнутри. Теперь я уже знал: до этой жизни можно дойти. Медленно, криво, с остановками, но дойти.

И почти сразу вслед за этим пришла другая мысль — тяжелая, упрямая, безотвязная: мне нужна работа. Не в высоком смысле. Не призвание. Не возвращение в прежний статус. Просто дело, за которое платят деньги. Хоть какие-то. Регулярно. Честно. Чтобы не жить только на помощи, на льготах, на чужих бумагах и редких подачках системы.

Я долго не произносил это вслух. Даже самому себе.

Потому что стоило сказать слово «работа», как рядом сразу вставал второй голос — трезвый, злой, унизительно разумный: какая работа?

Посмотри на себя. Ты ходишь с тростью. Ты быстро устаешь. У тебя дрожит рука, если долго держать что-то на весу. Ты не можешь простоять на ногах полдня. Ты не знаешь, выдержишь ли обычную дорогу туда и обратно. Кому ты нужен такой?

И все же мысль не уходила. Наоборот — крепла. Наверное, именно потому, что звучала почти безнадежно.

Я начал издалека. С объявлений.

В холле центра стояла старая доска с бумажками: «требуется сторож», «нужен подсобный рабочий», «уборщица», «вахтер», «фасовка», «расклейка объявлений», «курьер на полдня», «архивная помощь», «разнорабочий». Большинство объявлений были сорваны, поверх некоторых висели новые, телефоны на отрывных полосках исчезали быстро.

Я останавливался у этой доски по нескольку раз в день, делая вид, что просто читаю. На самом деле я примерял каждую работу на себя.

Сторож? Ночные смены — вряд ли. Да, а если станет плохо?

Подсобный рабочий? Нет. Слишком тяжело физически.

Курьер? Смех. Я через один квартал иду как через испытание.

Фасовка? Может быть.

Вахтер? Если повезет.

Архивная помощь? Тоже, возможно, если не нужна скорость.

Я ловил себя на том, что думаю уже иначе. Не «смогу ли я жить», а «что именно из жизни мне еще доступно». Это было и горько, и по-своему полезно. Раньше я бы обиделся на саму постановку вопроса. Прежний я выбирал бы, что ему интересно, что достойно, что соответствует опыту, возрасту, представлениям о себе. Нынешний я выбирал не из достоинства, а из реальности. И это, как ни странно, было честнее.

Первым, кому я сказал об этом, оказался Николай Степанович.

Он сидел вечером на кровати, в очках, штопал носок — занятие, которое всегда придавало ему вид человека, окончательно помирившегося с жизнью, но не с халтурой.

— Хочу попробовать работу поискать, — сказал я.