Андрей Пономарев – Живой архив (страница 18)

Я взял ручку и медленно вывел:

Ограничение по длительной ходьбе и стоянию. Нежелательны подъем тяжестей и работа в интенсивном темпе. Возможна неполная занятость.

Почерк у меня до сих пор был неровный. Последние слова пришлось переписывать: рука дрогнула. Я смотрел на написанное и чувствовал, как внутри поднимается старая злость.

Вот, значит, кто я теперь на бумаге. Не человек, который пережил аварию, кому-то был отцом, хозяином дома, кому-то нужен был всерьез. А набор ограничений.

Но злость довольно быстро сменилась другим. Если не написать правду, работа сломает меня быстрее, чем ее отсутствие. Значит, правда — не унижение. Инструмент. Пришлось учиться и этому.

Через три дня Марина Сергеевна позвала меня к себе.

— Есть один вариант, — сказала она. — Ничего особенного. Небольшой хозяйственный магазин в старом квартале. Им нужен человек на полдня: принимать мелкий товар, проверять накладные, иногда сидеть за стойкой, если второй продавец отойдет. Не таскать мешки, не разгружать машину — на это у них другие люди. Хозяин вроде бы согласен посмотреть.

— Посмотреть? — повторил я.

— На вас, — спокойно сказала она. — И поговорить.

Я кивнул.

Конечно. Не на навыки. Сначала на меня. На трость. На то, как я сажусь, встаю, говорю, дышу. Мир вообще после болезни сначала смотрит на твою поломку, а уже потом — на остальное.

— Когда? — спросил я.

— Завтра в одиннадцать. Я могу дать адрес и позвонить предупредить, что вы придете.

— Нет, — сказал я слишком быстро. — То есть… позвонить можно. Но пойду сам.

Она посмотрела внимательно.

— Уверены?

— Нет. Но пойду сам.

— Хорошо.

Она записала адрес на листке, номер телефона, фамилию владельца — «Савельев Игорь Павлович» — и, протягивая бумагу, вдруг сказала:

— Только запомните одну вещь. Вы идете не просить милость. Вы идете предлагать то, что можете дать. Пусть немного. Но честно.

Я взял листок и впервые за все время почувствовал не страх, а почти благодарность. За то, что кто-то сформулировал это за меня. Не милость.

Работа — это не про сострадание.

Это обмен.

Если, конечно, тебе повезет встретить человека, который тоже это понимает.

На собеседование я собирался так же, как на первый выход в город. Даже тщательнее. Выбрал самую опрятную одежду из того, что у меня было. Долго брился, чтобы не оставить неровных полос. Причесался. Протер обувь влажной салфеткой. Несколько раз перечитал адрес, хотя уже запомнил его наизусть.

Смешно, но больше всего меня тревожило не то, что я могу не справиться с работой, а то, что меня сочтут жалким. Что увидят во мне не человека, пришедшего договариваться, а обломок чужой жизни, который неудобно выставить за дверь, но и взять невозможно.

Николай Степанович, заметив мои метания, сказал:

— Главное, не начинайте с извинений.

— Я и не собирался.

— Собирались, — отрезал он. — У вас это уже на лице написано.

Я раздраженно посмотрел на него.

— И что, по-вашему, мне делать?

— Сесть. Подышать. И не смотреть на него снизу вверх, даже если у вас трость.

Это было сказано грубо, но я понял. Очень легко после болезни начать говорить с миром так, будто заранее благодаришь за сам факт, что тебя терпят.

Я не хотел этого. Хотя страх именно к этому и толкал.

Магазин оказался небольшим, старым, из тех, где продается все сразу: лампочки, батарейки, веревка, краска, гвозди, щетки, хозяйственное мыло, скотч, пакеты для мусора, садовые перчатки, мелкие замки, кружки, совки, изолента, удлинители. Такие магазины почему-то всегда пахнут пылью, пластиком и чем-то железным.

Над входом висела выцветшая вывеска.

Внутри было тесно, но чисто. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти с крашеными волосами и читала что-то в телефоне.

Я вошел, поздоровался.

Она подняла взгляд, быстро оценила меня и спросила:

— Вы к Игорю Павловичу?

— Да.

— Сейчас позову.

Пока она уходила в подсобку, я стоял у стеллажа с лампочками и чувствовал, как сердце опять начинает колотиться не по делу, как в аптеке. От этого я злился еще сильнее. На себя. На тело, которое будто не желало признавать простые вещи простыми.

Потом вышел хозяин. Лет около шестидесяти, плотный, с тяжелым лицом и внимательными маленькими глазами. Не грубый, но из тех, кто привык решать быстро, не тратя лишних слов.

— Глеб Валентинович? — спросил он.

— Да.

— Проходите.

Подсобка была крошечная: стол, стул, чайник, коробки, старый компьютер, календарь с какими-то трубами и вентилями. Он сел напротив меня, не предлагая лишних церемоний.

— Марина Сергеевна сказала, вы ищете работу, — начал он.

— Да.

— Что у вас со здоровьем?

Вопрос прозвучал прямо, без обиняков. И почему-то именно это мне понравилось больше, чем если бы он начал осторожничать.

— Последствия тяжелой травмы, — сказал я. — Долго лежал, потом восстановление. Сейчас хожу сам, но с тростью. Долго стоять трудно. Тяжести поднимать не могу. Соображаю нормально, руки работают, хотя не так быстро, как раньше.

Он кивнул. Ни удивления, ни сочувствия.

— Работали кем?

Я назвал.

Он поднял брови.

— А теперь, значит, хотите в хозяйственный магазин?

— Хочу любую честную работу, которую потяну.

Он помолчал.

— Это не ответ, — сказал наконец.

Я едва не усмехнулся: почти те же слова Николая Степановича.

— Тогда так, — сказал я. — Мне нужна работа, где важнее внимательность, чем скорость. Где я не подведу человека из-за того, что не могу бегать и таскать коробки. Я умею разбираться в бумагах, не путаюсь в простых расчетах, могу разговаривать с людьми спокойно. Если надо — научусь тому, чего сейчас не знаю.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Я уже начал чувствовать, как под этой паузой снова проступает старый стыд: вот сейчас откажет, и придется встать, поблагодарить, выйти, пройти весь обратный путь и сделать вид, что ничего особенного не произошло.