Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель. Книга 3 (страница 9)

— Осторожнее, отец. В госпиталь — да. Но не трясти, не таскать как мешок и не отдавать первым попавшимся. У него пять пулевых, швы, лекарство в крови и противоядие, когда наступит время.

— У нас военные врачи.

— Это хорошо. Тогда пусть военные врачи сначала узнают, что ему уже ввели и когда. И пусть ваш командир спустит сюда носилки, медиков и нормальную эвакуацию. А не так, чтобы схватили и понесли.

Тихон Дмитриевич посмотрел на него.

— Вы понимаете, что спасли не просто человека?

Старик пожал плечами.

— Человек — он и есть человек. А что он у вас там за птица, мне всё равно.

Мать Пайка снова наклонилась к сыну.

— Тиша, слышишь? Сейчас мы тебя заберём. Только держись. Не отпускай, понял?

Пайк, не открывая глаз, еле заметно сжал её пальцы. Этого было достаточно. Тихон Дмитриевич включил радиостанцию.

— Авдеев, приём.

Секунда помех.

Потом голос полковника:

— Авдеев на связи. Что у вас?

Тихон Дмитриевич глубоко вдохнул.

— Мы нашли его.

На другом конце повисла тишина.

— Повторите.

— Мы нашли Пайка. Он жив. Тяжело ранен. Нужна срочная медицинская эвакуация. Координаты передам сейчас.

Снова пауза. Потом голос Авдеева стал другим — жёстким, быстрым, командирским:

— Понял. Не перемещайте его без необходимости. Оставайтесь на месте. Поднимаю медиков и группу обеспечения. Вылетаем немедленно.

Тихон Дмитриевич передал координаты, насколько смог, описал ориентиры, вход, склон, овраг. Потом выключил связь и опустился рядом с кроватью.

Мать всё ещё держала сына за руку. Дед Егор стоял у стола и готовил что-то в маленьком шприце, внимательно отмеряя капли из второго пузырька.

— Что это? — насторожился отец.

— Не бойтесь. Не противоядие ещё. Поддержка сердца. До врачей дотянет легче.

— Вы уверены?

Старик посмотрел на него спокойно.

— Отец, если бы я не был уверен, ваш сын сейчас не сказал бы «мама».

Тихон Дмитриевич ничего не ответил. Он только снова посмотрел на Пайка. На сына, которого уже почти отняли у них. На сына, которого не нашли собаки, люди, техника, карты и приказы.

Его нашло материнское сердце.

Там, под землёй, в скрытой землянке, среди запаха трав, дыма и лекарств, время будто остановилось. Наверху ветер шевелил кусты, закрывавшие вход. Где-то далеко над полем катастрофы кружили птицы. В части ждали ДНК, ждали официального ответа, ждали точки.

А здесь точка вдруг превратилась в продолжение. Пайк был жив.

И это меняло всё.

Глава 2. Последний шанс

— Дядя Егор, — тихо произнесла мать Пайка, всё ещё не отпуская руку сына, — может быть, расскажете, почему собаки не почувствовали здесь людей? Они ведь пробегали мимо. Всё обнюхивали. Их сюда специально привозили.

— И это не простые собаки, — продолжил её мысль Тихон Дмитриевич, стоявший у стола. — Они натренированы на поиск людей. Такие и через сутки след берут.

Старик Егор, до этого внимательно проверявший дыхание Пайка, чуть улыбнулся. Улыбка у него была странная: не насмешливая, а спокойная, как у человека, который прожил достаточно долго, чтобы не удивляться чужому удивлению.

— Собаки хорошие, — сказал он. — Не спорю. Умнее некоторых людей будут. Только и против собачьего носа есть своя хитрость.

Он подошёл к стене, снял с гвоздя старый жестяной фонарь и кивнул в сторону выхода.

— Вокруг этой землянки растут мелкие грибки. Я их сам развожу. На вид — плесень плесенью, мелочь болотная. А запах отбивают так, что зверь нос воротит. Не только собаки. Волки обходят. Рысь не подходит. Даже медведь, бывало, кружанёт и уходит в сторону.

Мать удивлённо посмотрела на него.

— Грибки?

— А что вас удивляет? — старик пожал плечами. — Лес давно умнее человека. В нём всё что-нибудь да умеет: одно лечит, другое калечит, третье прячет, четвёртое выдаёт. Надо только знать, что с чем дружит.

Тихон Дмитриевич нахмурился.

— Значит, поисковики могли пройти рядом и ничего не понять?

— Они и прошли, — спокойно ответил дед Егор. — И собаки пробежали. Я сверху слышал. Сначала думал выйти, да потом увидел, как они идут. Быстро, цепью, по своему плану. А у меня человек между жизнью и смертью лежит, операция впереди, да ещё непонятно, кто его добивал. Кричать на весь лес я не стал. Не знал, кто свой, а кто чужой.

— Вы не доверяли военным?

Старик посмотрел на него прямо.

— Я не доверял тем, кто стрелял в вашего сына. А форма у людей бывает разная. И документы тоже.

Эти слова легли в землянке тяжело. Мать Пайка инстинктивно крепче сжала пальцы сына. Он лежал неподвижно, но теперь, после короткого пробуждения, его неподвижность уже не казалась смертью. Это была тяжёлая, глубокая борьба организма за жизнь.

Дед Егор повернулся к Тихону Дмитриевичу:

— Вам, отец, лучше подняться наверх. Встретьте спасателей. Объясните им, где вход, чтобы они тут полсклона не разворотили. А я пока вашей жене лекарство приготовлю. И расскажу, что делать, если приступ начнётся.

Тихон Дмитриевич посмотрел на жену. Та кивнула.

— Иди. Я здесь останусь.

Он помедлил. Ему не хотелось уходить от сына даже на несколько минут. Только нашёл — и уже снова отойти. Но в нём проснулся офицер. В подобных ситуациях нельзя было всем стоять вокруг раненого и плакать. Один остаётся рядом, другой обеспечивает эвакуацию. И если наверху военные медики будут искать вход, терять время, спорить, ломать маскировку, это может стоить Тихону жизни.

— Я быстро, — сказал он.

Он спрятал пистолет в кобуру, взял радиостанцию и направился к выходу. Перед лестницей остановился, обернулся и ещё раз посмотрел на сына.

— Держись, Тихон, — глухо сказал он.

Потом поднялся наверх. В землянке стало тише. Слышно было, как потрескивает в печке уголь, как где-то в щели посвистывает ветер, как Пайк дышит — неровно, с хрипом, но дышит.

Дед Егор ещё минут пять возился у стола. Его движения казались медленными только со стороны. На самом деле в каждом было точное знание. Он открывал пузырьки, смотрел на свет, встряхивал, что-то отмерял, переливал в маленькие флаконы из тёмного стекла. Потом достал из деревянного ящика пачку одноразовых шприцев, завернутую в чистую ткань.

— Вот, — наконец произнёс он, выставляя всё на стол. — Слушайте внимательно, матушка. Потом повторять времени может не быть.

Мать поднялась с колен и подошла к нему. Лицо у неё было бледное, но взгляд твёрдый.

— Я слушаю.

Старик поставил перед ней четыре флакона.

— Это противоядие для вашего сына. Не лекарство, не укрепляющее, не успокоительное. Именно противоядие. То, что я ему ввёл, вытащило его из смерти, но теперь само может стать смертью, если вовремя не погасить.