Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель. Книга 3 (страница 8)
Старик поднял брови.
— Редкое имя.
Тихон Дмитриевич тихо сказал:
— В честь меня.
— Значит, вы его настоящие родители.
Они оба кивнули. Старик поставил кружку на стол и вытер руки о полотенце.
— Ну, раз родители, будем знакомы. В деревне меня кличут дед Егор. Но вы меня можете звать дядя Егор. Мы с вами уже почти родственники.
Мать посмотрела на него сквозь слёзы.
— Родственники?
— А как же. Вы ему первое рождение дали. А я, выходит, второе. Правда, не один. Внук помог, да и старые знания наших предков. Без них ваш Тихон не дотянул бы.
Он взял со стола небольшой пузырёк с тёмной жидкостью. Жидкость была густой, почти чёрной, и на свету отливала красноватым.
— Если бы не древний рецепт, мы бы сейчас здесь не разговаривали. Многих это лекарство с того света вытащило. Теперь и ваш сын в этих списках.
Тихон Павлович настороженно посмотрел на пузырёк.
— Что это за чудо-лекарство такое?
Старик усмехнулся.
— Не чудо. Последний шанс. Когда больше ничего не сможет помочь.
— Состав?
— Не скажу.
— Почему?
— Потому что вам это всё равно ничего не даст. Там травы, вытяжки, корни, кое-что животное, кое-что минеральное. Главное не состав, а мера. Ошибёшься — убьёшь. Попадёшь верно — вытащишь.
Мать испуганно подняла глаза.
— Убьёшь?
— Я же сказал: лекарство последнего шанса. Оно очень токсичное. Организм принимает его как яд. Сначала борется с ним, потом вместе с ним борется за жизнь. Но просто так это не проходит.
— Что нужно делать? — спросил Тихон Дмитриевич.
— Придётся трижды вводить противоядие. После этого всё должно встать на свои места.
— Когда?
— Не спешите, матушка, — сказал дед Егор, заметив, как мать Пайка напряглась. — Ваш Тихон ещё не пришёл в себя.
— И сколько ждать?
Старик задумчиво посмотрел на больного.
— Недолго. Я думал, что это случится утром, но почему-то всё затянулось.
Мать снова наклонилась к сыну.
— Тиша…
Она взяла его ладонь.
Ладонь была горячей, сухой и тяжёлой. Пальцы не отвечали, но пульс под кожей бился. Слабый, упрямый.
— Я здесь, родной. Слышишь? Я пришла. Я знала, что ты жив. Все ждали бумажку, а я знала.
Тихон Дмитриевич подошёл с другой стороны кровати. Он не решался прикоснуться. Словно боялся, что если дотронется, всё исчезнет: землянка, старик, сын, дыхание — и снова останутся только списки, морг и ожидание ДНК.
Мать посмотрела на него.
— Тихон.
Он медленно протянул руку и коснулся плеча сына. Очень осторожно.
— Мальчик мой, — прошептал он.
И тут Пайк дрогнул. Сначала едва заметно. Потом его пальцы слабо сжались вокруг материнской ладони.
Мать замерла.
— Тиша?
Веки сына дрогнули. Дед Егор шагнул ближе, внимательно наблюдая.
— Тихо. Не тормошите.
Пайк сделал хриплый вдох. Его лицо исказилось от боли. Губы чуть раскрылись. Веки медленно поднялись.
Глаза были мутными, тяжёлыми, словно он смотрел сквозь воду. Несколько секунд он не понимал, где находится. Взгляд скользнул по низкому потолку, по лампе, по стенам землянки, по лицу старика. Потом остановился на матери. На его лице появилось удивление.
Детское. Невозможное для того человека, которого в части знали как Пайка.
— Ма… ма? — прокряхтел он.
Она всхлипнула и прижала его руку к губам.
— Я здесь. Я здесь, сынок.
Он с трудом моргнул.
— Ты-ы-ы…
— Тихо, не говори. Не надо.
Пайк попытался повернуть голову и увидел отца. Тихон Дмитриевич стоял над ним, бледный, с мокрыми глазами, и будто не мог вдохнуть.
— Отец… — едва слышно прошептал Пайк.
У Тихона Дмитриевич дрогнул подбородок.
— Живой, — сказал он, и голос его сорвался. — Ты живой, сын.
Дед Егор довольно хмыкнул.
— Ну вот. Я же говорил, что сегодня.
Пайк снова закрыл глаза, но теперь это был не провал в забытьё. Он просто не мог удерживать их открытыми. Мать испугалась.
— Он опять…
— Не бойтесь, — сказал старик. — Сознание возвращается волнами. Сейчас главное — не мучить вопросами.
— Но ему нужно в госпиталь, — резко сказал Тихон Дмитриевич, будто только сейчас вспомнил о радиостанции. — Немедленно.
Дед Егор поднял палец.