Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель. Книга 3 (страница 10)

— Вы сказали, приступов будет три.

— Будет три. По всем признакам — три. Я дам вам четыре флакона. Один лишний, на всякий случай. В дороге всякое бывает: уроните, разобьётся, руки дрогнут, врачи заберут и потеряют. Пусть будет запас.

— Когда колоть?

Старик строго посмотрел на неё.

— Не раньше времени. Это главное. Как только ему станет очень плохо, не просто плохо, а так, будто он вот-вот уйдёт. Холодный пот, дыхание сорвётся, сердце начнёт биться неровно, тело может выкрутить болью. Тогда у вас будет немного времени. Не надо ждать чуда. В течение пятнадцати минут нужно ввести противоядие.

Он поморщился.

— Тьфу, язык сломаешь от этих ваших медицинских слов. Короче, уколоть. В мышцу. Куда получится: плечо, бедро. Не в вену. Не мудрите. Через несколько минут приступ должен отпустить.

Мать кивнула, запоминая каждое слово.

— А если я сделаю раньше?

— Нельзя, — жёстко сказал Егор. — Просто так не делайте. Без приступа оно почти бесполезно, только ценное лекарство израсходуете. А его не купишь. Не закажешь. Не сваришь за час. Противоядие делается долго и трудно.

— А врачи?

— Врачи будут лечить своё. Пусть лечат. Но это они не знают. И если начнут спорить, вы спорьте сильнее. Скажите, что старик, который его спас, велел. Пусть хоть смеются, хоть кричат. Только когда приступ начнётся, не теряйте время.

Он чуть смягчился.

— Вы мать. Вы почувствуете. Как сюда пришли — так и потом поймёте.

Она взяла один флакон в ладонь. Стекло было прохладным. Внутри прозрачная жидкость чуть желтела.

— А если я не успею?

Старик не стал утешать её пустыми словами.

— Тогда может умереть.

Она закрыла глаза. На секунду лицо её дрогнуло. Но когда она снова посмотрела на Егора, в ней уже не было растерянности.

— Успею.

— Вот и хорошо.

Он завернул флаконы в чистую ткань, положил рядом шприцы.

— Берегите. И никому не отдавайте без расписки, если уж придётся. А лучше держите при себе. Сын ваш ещё не вышел с того берега. Он только зацепился.

Мать вернулась к кровати и снова взяла Пайка за руку.

— Я его удержу, — сказала она тихо.

Дед Егор посмотрел на неё и впервые за всё время не улыбнулся. Он просто кивнул, словно признал в ней равного.

Наверху уже слышался далёкий гул. Сначала слабый, как тяжёлый шмель где-то над лесом. Потом сильнее. Вертолёт.

Тихон Дмитриевич стоял у выхода из землянки, подняв воротник куртки. Ветер шевелил кусты, пригибал траву. Он смотрел в сторону открытого участка, где мог сесть вертолёт Авдеева, и одновременно прислушивался к каждому шороху вокруг.

Теперь, когда сын был найден живым, всё стало ещё опаснее.

Пока Пайк числился пропавшим, врагам не нужно было торопиться. Но если те, кто стрелял в него, узнают, что он жив, они попытаются закончить начатое. Тихон Дмитриевич понимал это слишком хорошо. Его собственная стратегия сложилась мгновенно: не шуметь, не разглашать лишнего, не передавать подробности по открытым каналам, вывезти сына под охраной, а уже потом разбираться, кто и зачем устроил охоту.

Вертолёт показался над верхушками деревьев. Авдеев садился аккуратно, выбрав площадку чуть дальше, чем утром. За ним шёл второй борт — больше, медицинский. Это было уже не возвращение за двумя людьми. Это была эвакуация раненого офицера.

Из вертолёта выскочили медики с носилками, за ними — двое вооружённых бойцов. Авдеев спрыгнул последним. Лицо у него было каменным.

— Где он? — спросил он без приветствия.

— Внизу, — ответил Тихон Дмитриевич. — В землянке. Тяжёлое состояние. Оперирован. Пять пулевых.

Авдеев резко посмотрел на него.

— Пулевых?

— Да.

— Кто оперировал?

— Внук старика, который его нашёл. Хирург. По словам деда — вытащил пять пуль.

Авдеев на мгновение сжал челюсти.

— Значит, это уже не только катастрофа.

— Это покушение, — сказал Тихон Дмитриевич. — И я бы на вашем месте сейчас никому лишнему об этом не сообщал.

Полковник посмотрел на него внимательно.

— Думаете, утечка?

— Я думаю, мой сын был расстрелян после падения. Этого достаточно, чтобы перестать доверять случайным ушам.

Авдеев кивнул.

— Согласен. Работаем тихо. Официально — найден тяжелораненым, требуется эвакуация. Детали — только мне, вам и начальнику госпиталя.

Он повернулся к медикам:

— Осторожно. Вход узкий. Носилки подавать под углом. Без рывков. Один врач вниз со мной.

Они спустились в землянку. Медики, увидев условия, сначала переглянулись. Но когда врач осмотрел швы, повязки и состояние раненого, его лицо изменилось.

— Кто это делал? — спросил он.

— Хирург, — ответил дед Егор. — Живой человек делал. Не призрак.

Врач не стал спорить. Он проверил пульс, зрачки, дыхание, осторожно приподнял край повязки и тихо выругался.

— Грамотно, — признал он. — Очень грамотно. Но его надо срочно в стационар.

— Так я вроде не держу, — проворчал дед Егор. — Только трясти его нельзя.

Мать Пайка стояла рядом с кроватью, прижимая к груди свёрток с флаконами.

— Это должно быть при нём, — сказала она врачу.

— Что это?

— Противоядие.

Врач нахмурился.

— Какое противоядие?

Дед Егор шагнул вперёд.

— Такое, без которого он может умереть. Вы там, в госпитале, хоть профессорами называйтесь, но слушайте внимательно. Будут приступы. Сильные. Тогда вводить.

Врач хотел возразить, но Авдеев остановил его взглядом.

— Доктор, всё зафиксируете. До выяснения препарат не изымать. Мать остаётся ответственной за флаконы. В госпитале доложите начальнику лично.