Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель. Книга 3 (страница 12)

— Ты что-то скрываешь.

Я усмехнулся.

— Мам, я подполковник. У меня работа такая.

— Не от меня.

Я отвернулся к окну. Она подождала. Она умела ждать. Не давить, не требовать, а просто сидеть рядом, пока ты сам не поймёшь, что молчать уже тяжелее, чем говорить.

— Была девушка, — сказал я наконец.

Мать не удивилась. Только опустила глаза.

— Та самая?

— Какая?

— Из-за которой у тебя лицо меняется, когда ты думаешь, что я не вижу.

Я закрыл глаза.

— Звали её Валентина. Я встретил её на отдыхе, в кабаке возле гостиницы «Приморская».

Странно, но именно эта деталь почему-то врезалась сильнее всего. «Приморская» — та самая гостиница, где я отдыхал с родителями ещё в детстве, когда мне было четыре года. Я тогда почти ничего не запомнил: море, лестницу, сладкую вату и как отец учил меня не бояться волн.

А много лет спустя я вернулся туда взрослым человеком и встретил женщину, которая перевернула мне жизнь.

Я рассказал матери всё, что мог. Не всё, конечно. Некоторые вещи между мужчиной и женщиной не надо вытаскивать на свет даже перед матерью. Но главное рассказал: что Валентина была беременна. Что я узнал об этом не сразу. Что потом всё пошло слишком быстро, слишком неправильно, будто кто-то специально толкал нас в разные стороны.

Мать слушала молча.

Когда я сказал о ребёнке, она прикрыла рот ладонью.

— У меня есть внук? — спросила она.

Я долго не отвечал. Потому что сам не знал, есть ли. Потом рассказал про Сашу.

— Когда подбили вертолёт, я выжил. Не знаю как. Наверное, на упрямстве и злости. Я выбрался, почти ничего не соображая. Кровь, дым, земля, звон в ушах. И там, возле места падения, появился он — Саша. Я узнал его не сразу.

Он говорил. Много говорил. Так говорят люди, которые хотят ударить словами перед тем, как ударить пулей.

— От него я узнал, что Валентина умерла при родах. Когда он это сказал, во мне что-то остановилось. Я спросил: что с ребёнком? А он ответил так, что эти слова до сих пор стоят в ушах: плевать мне на этого ублюдка. После этого он поднял на меня оружие.

Мать вцепилась пальцами в край кровати.

— Он стрелял в тебя?

— Да.

— А ты?

— А я не хотел умирать. Я помню не всё. Помню ствол. Помню, как понял: если сейчас не двинусь, меня добьют. Помню, как выбил оружие из его руки. Помню боль, будто меня разорвали изнутри. Помню, что стрелял уже почти на автомате. Не из злости. Не ради мести. Просто чтобы выжить.

Мать молчала. Потом тихо спросила:

— А ребёнок?

— Не знаю. Даже то, что правда ли это или нет.

Первый приступ случился ночью.

До этого мне казалось, что хуже уже было. Пули, операция, реанимация, жар, слабость — всё это я пережил. Но тот приступ оказался другим.

Я проснулся от ощущения, что сердце стало чужим. Оно не болело — оно сбивалось. То ускорялось, то будто проваливалось в пустоту. Воздуха не хватало. Тело покрылось холодным потом. Боль пошла волной от груди к животу, потом в позвоночник, в руки, в челюсть. Меня начало трясти так, что зубы стучали.

Я хотел позвать, но из горла вышел только хрип. Мать проснулась мгновенно. Не знаю, спала ли она вообще. Скорее всего, просто сидела с закрытыми глазами.

— Тиша?

Я попытался сказать: «Позови врача». Не смог.

Она нажала кнопку вызова, потом схватила свёрток с флаконами. Я видел её лицо — бледное, сосредоточенное, страшно спокойное.

В палату вбежала медсестра, за ней дежурный врач.

— Давление падает! — сказал кто-то.

Мать уже держала флакон.

— Это приступ, — произнесла она. — Дед Егор предупреждал.

Врач на секунду замялся.

— Подождите, мы должны…

— Нет, — сказала она таким голосом, каким, наверное, меня в детстве останавливала у дороги. — Ждать нельзя.

Не знаю, как она убедила врача. Может, он сам увидел, что времени нет. Может, начальник госпиталя заранее дал распоряжение. Помню только её руки. Они не дрожали.

Она сделала укол.

Первые минуты ничего не менялось. Мне казалось, что меня тащит вниз, в чёрную воду. Звуки стали далёкими. Лица расплывались. Я подумал тогда странно спокойно: «Вот и всё. Значит, дед ошибся».

А потом боль начала отступать. Не сразу. Сначала будто кто-то ослабил ремень на груди. Потом я смог вдохнуть. Потом сердце поймало ритм. Тело всё ещё дрожало, но уже не так. Через несколько минут я лежал мокрый, обессиленный, пустой, но живой.

Мать наклонилась ко мне.

— Тиша?

Я с трудом открыл глаза.

— Мам…

Она улыбнулась, и по её лицу потекли слёзы.

— Всё. Отпустило.

Я хотел пошутить, что у неё лёгкая рука. Но сил не было даже на улыбку.

Второй приступ случился через несколько недель.

Я уже начал думать, что первый был последним. Даже позволил себе немного расслабиться. Врачи говорили о положительной динамике, разрешили садиться, потом вставать с помощью. Я уже делал первые шаги по палате, держась за металлическую стойку, и злился на собственную слабость.

А ночью опять пришло. На этот раз я понял сразу. Сначала металлический привкус во рту. Потом резкая слабость. Потом холод внутри, будто кровь стала ледяной. Я успел сказать:

— Мама… флакон.

Она была рядом. Всегда рядом.

Второй укол она сделала ещё быстрее. Врач пришёл уже после. Мне снова стало хуже, чем я мог представить, но теперь я знал: надо продержаться несколько минут. Просто несколько минут. Не бороться со всем миром. Не побеждать смерть. Только не отпустить эту тонкую ниточку.

И снова отпустило.

После второго приступа мать долго сидела рядом и гладила меня по руке.

— Остался один, — сказала она.

— Один, — подтвердил я.