Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель. Книга 3 (страница 13)

Но третий всё не приходил.

Прошла неделя. Потом другая. Потом август закончился. Потом сентябрь начал желтить деревья за окнами госпиталя. Врачи разводили руками. Мама сказала, что дед Егор, если бы был рядом, наверное, сказал бы, что организм сам решает, когда ему воевать.

Мать не успокаивалась. Каждый раз, когда я бледнел или морщился от боли, она уже тянулась к свёртку. Я злился, потом перестал. Она имела право бояться. Она нашла меня там, где никто не нашёл. Она дважды удержала меня, когда я снова начал уходить.

К началу осени я уже мог ходить без поддержки, хотя быстро уставал. Шрамы тянули. Грудь ныла на погоду. Иногда кружилась голова. Но я был жив. И с каждым днём это слово становилось не чудом, а фактом.

Наконец врач сказал:

— Подполковник, готовьте документы. Выписываем.

Мать услышала это и не обрадовалась. Я заметил это сразу.

— Мам.

— Что?

— Ты так смотришь, будто меня не выписывают, а снова на войну отправляют.

— А разве не так?

Я промолчал. Она достала из сумки два оставшихся флакона с противоядием и пачку шприцев. Положила передо мной на стол.

— Слушай меня внимательно.

— Мам, я уже слышал это раз двадцать.

— Значит, услышишь двадцать первый. Если почувствуешь себя так, как тогда ночью, сразу вводишь лекарство. Не ждёшь. Не геройствуешь. Не думаешь, что само пройдёт. Понял?

— Понял.

— Флаконы носить с собой.

— Хорошо.

— Не в чемодане. Не в машине. При себе.

— При себе.

— И чтобы рядом всегда был кто-то, кто знает, что делать.

— Мам…

— Не перебивай.

Я улыбнулся. Она старалась быть строгой, но губы у неё дрожали.

— Я не хочу тебя оставлять, — сказала она тише. — Я знаю, что ещё один раз нужно сделать укол. Я чувствую, что эта история не закончилась.

Я взял её руку.

— Я тоже чувствую. Но ты не можешь жить в моей палате вечно.

— Могу.

— Можешь, — согласился я. — Но не должна.

Она отвернулась.

— Ты опять командуешь.

— Привычка, мам.

— Плохая.

— Профессиональная.

Она всё-таки улыбнулась. Я показал ей небольшой металлический футляр, который попросил принести отца.

— Смотри. Флаконы здесь. Шприцы здесь. Футляр будет всегда со мной. Если почувствую приступ — сделаю укол. Если не смогу сам — скажу ближайшему человеку. Я уже предупредил врача части. Предупрежу Авдеева. Всё будет хорошо.

— Ты не знаешь.

— Не знаю, — честно сказал я. — Но я выжил не для того, чтобы умереть от собственной глупости.

Она долго смотрела на меня. Потом кивнула.

— Хорошо. Но звони каждый день.

— Каждый день не получится.

— Получится.

— Мам, я…

— Тихон.

Я вздохнул.

— Хорошо. Каждый день.

Она обняла меня осторожно, всё ещё боясь задеть раны. Хотя я уже не был тем полумёртвым человеком из землянки, для неё я, кажется, навсегда остался сыном, которого она нашла на краю.

На следующий день она уехала домой. Я провожал её до машины. Отец помог ей сесть, потом подошёл ко мне.

— Готов? — спросил он.

— К чему?

— Возвращаться.

Я посмотрел в сторону дороги, за которой была часть.

— Готов.

На самом деле — не до конца. Часть моей жизни осталась там, у «Приморской», рядом с Валентиной. Часть — на месте падения вертолёта. Часть — в землянке деда Егора, которого я даже не знал. Часть — в госпитальной палате, где мать дважды вытаскивала меня обратно.

Но командир не возвращается целым. Он просто возвращается.

В часть я прибыл ближе к вечеру. Я думал, встреча будет официальной. Рапорт, рукопожатие Авдеева, пара дежурных фраз, потом кабинет, документы, медицинские ограничения, разговоры о расследовании. Ошибся.

Меня ждали. Не по приказу. Не для галочки. Люди действительно ждали.

Когда машина въехала на территорию, у штаба уже стояли мои. Лётчики, техники, связисты, ребята из группы обеспечения. Кто-то был в форме, кто-то прямо в рабочей робе, с маслом на рукавах. Авдеев стоял чуть в стороне и делал вид, что всё это не он разрешил.

Я вышел из машины. На секунду стало тихо.

Потом кто-то сказал:

— Командир вернулся.

И строй сломался. Ко мне пошли сразу все. Осторожно, потому что знали про ранения, но всё равно так, что я едва устоял. Меня обнимали, хлопали по плечу — не сильно, берегли. Кто-то смеялся, кто-то матерился от радости, кто-то отворачивался, чтобы не показать слёз.

— Живой, зараза!

— Мы знали, товарищ подполковник!

— Да кто ж вас возьмёт!