Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель. Книга 3 (страница 15)

Соколов, стоявший рядом, не отрывал глаз от самолёта.

— Вы ещё не видели боевую загрузку.

— Не торопите радость.

Он посмотрел на меня.

— Волнуетесь?

— Нет.

— Врёте.

— Конечно.

Я надел шлем, проверил перчатки и пошёл к приставной лестнице. На середине подъёма остановился и провёл рукой по борту.

Холодный. Гладкий. Чужой. Пока чужой.

Кабина встретила меня запахом новой электроники, пластика, металла и чего-то ещё — тонкого, почти неуловимого. Запаха машины, которой только предстоит стать живой.

Кресло стрелка располагалось впереди и чуть ниже. Сегодня оно пустовало. Правильно. Первое знакомство должно быть один на один. Без лишних дыханий за спиной, без чужого страха в переговорном канале.

Я занял место пилота. Кресло приняло тело плотнее, чем я ожидал. Системы ожили одна за другой. Панели вспыхнули мягким светом. Индикаторы прошли самотестирование. На центральном дисплее мелькнули строки диагностики.

Я машинально проверил футляр с противоядием во внутреннем кармане.

На месте.

— Не сегодня, — сказал я тихо.

Сам не понял, кому. То ли организму. То ли смерти. То ли новой машине.

Когда заправщик отошёл, техник показал большой палец. Я закрыл фонарь. Мир сразу стал глухим, отрезанным от дождя, людей и мокрого бетона.

Я включил связь.

— Башня, прошу разрешения на запуск и выруливание.

Ответ пришёл почти сразу:

— Машина готова. Примите позывной?

Я усмехнулся.

— Если первый был «Кошмар», то этот пусть будет «Кошмар-один».

В эфире на секунду повисла пауза.

Потом диспетчер произнёс:

— Принято. «Кошмар-один», запуск разрешаю. После проверки — выруливание на полосу.

— Понял. Запускаюсь.

Турбины начали раскручиваться. Сначала низкий гул. Потом вибрация пошла по корпусу, по креслу, по позвоночнику. Воздух вокруг машины задрожал. Дождь за фонарём разлетался тонкими струями. Я слушал двигатели.

У каждого самолёта есть свой голос. Один ворчит, другой свистит, третий поёт чисто, как натянутая струна. У первого «Кошмара» голос был грубый, почти звериный. Этот звучал иначе. Ниже. Глубже. Будто где-то внутри просыпалась не турбина, а огромное сердце.

Проверка систем прошла штатно. Слишком штатно. Я не любил, когда всё идеально. В авиации идеальность часто означает, что проблема просто ещё не успела показаться.

— «Кошмар-один», выруливайте.

— Выполняю.

Машина тронулась мягко. Я ожидал тяжести, инерции, ленивого отклика, но она пошла за тягой охотно, почти легко. Слишком легко для своих размеров. На рулёжке я несколько раз проверил управление, почувствовал реакцию — и впервые насторожился по-настоящему.

Эта махина не была неповоротливой. Она ждала. На исполнительном я остановился, вывел двигатели на режим, ещё раз проверил давление, температуру, гидравлику, стабилизаторы, крыло, предкрылки.

— Башня, «Кошмар-один», к взлёту готов.

— «Кошмар-один», взлёт разрешаю. Ветер боковой слабый. Полоса свободна.

— Принял. Взлетаю.

Я плавно добавил тягу. Турбины взревели. Машина пошла вперёд. Разбег начался тяжелее, чем на истребителе, но легче, чем должен был у такой массы. Скорость росла. Полоса потекла назад. Разметка слилась в серые штрихи.

Рука сама легла на ручку. Ещё немного. Ещё.

— Отрыв, — сказал я почти шёпотом.

Я потянул. И «Кошмар-один» оторвался от полосы. Не вырвался, не сорвался, не вымучил взлёт. Именно оторвался. Уверенно, тяжело и красиво.

Секунду мы шли над бетоном, потом шасси ушли внутрь, крылья раскрылись в полётное положение, и серый зверь начал набор высоты.

— «Кошмар-один», набор до пяти тысяч. Работайте в пределах программы.

— Понял. Набор до пяти.

Программа. Конечно. На первом полёте всегда есть программа. Она существует для того, чтобы инженеры спали спокойнее, начальство имело документ, а пилот мог нарушить её ровно настолько, насколько позволит совесть.

Моя совесть в небе была гибкой. На пяти тысячах я вывел машину в горизонт. Она держалась уверенно. Слишком уверенно.

Я сделал лёгкий разворот. Потом второй. Проверил отклик по крену. По тангажу. По рысканью. Управление было плотным, но не тяжёлым. Будто машина заранее понимала, что я хочу, и начинала движение на долю секунды раньше руки.

— Интересно, — пробормотал я. — А ну если крутануть?

Бочка. Серый горизонт перевернулся, ушёл вверх, вернулся на место. Машина прошла фигуру чисто. Финт. Резкий уход, доворот, смена плоскости. Сразу свечка.

Перегрузка ударила так, что в глазах потемнело по краям. Не смертельно, но уважительно. Тело сразу напомнило: ты недавно лежал в госпитале, умник.

— Держимся, — сказал я себе.

Падение кабиной вниз. Не классический выход из пике. Наоборот — с провалом на хвост, с почти издевательским зависанием, когда машина словно отказывается подчиняться привычной логике. Форсаж. Мы замерли в «Кобре». Сброс газа. Работа предкрылками. Нос опустился вперёд, корпус пошёл за ним, и мы вышли на плоскость.

Высота — шесть тысяч. Я невольно улыбнулся.

— Башня?

— Слушаем, «Кошмар-один».

— Это точно тот же проект? Или вы мне подсунули совсем другую машину?

В эфире кто-то тихо рассмеялся, но диспетчер ответил официально:

— «Кошмар-один» на то и «один», чтобы превзойти то, что делали ранее.

— Высоту можно?

— Не более восемнадцати тысяч. Скорость не более пяти Махов. Покрытие пока не нанесено.

Пять Махов. Для этой машины — ограничение. Для меня — издевательски мало.

— Принял. Восемнадцать, пять М.

Я раскрутил турбины. Машина начала набирать скорость и высоту для выхода к своим настоящим режимам.

На первом «Кошмаре» примерно на четырнадцати-пятнадцати тысячах у двигателей ощущался провал. Не критичный, но заметный. Приходилось добавлять тягу, ловить режим, подбирать угол. Машина тогда словно спотыкалась о разреженный воздух.