Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель. Книга 3 (страница 16)

Здесь этого не было. «Кошмар-один» шёл ровно. Уверенно. Без провалов. Без раздражения. Будто воздух сам расступался перед ним.

— Тебе новое имя придётся искать, — подумал я.

И в тот же миг в голове будто прошла тёплая волна. Не звук. Не слово. Не образ. Скорее ощущение. Как будто кто-то, давно знакомый, тихо сел рядом и положил руку на плечо. Я замер. Руки остались на управлении, взгляд — на приборах, но внутри всё резко стало неподвижным.

Это чувство я знал. Отец рассказывал, что у него так было со своей машиной. Дед тоже говорил: однажды самолёт перестаёт быть железом. Не в мистическом смысле. Не потому, что в нём появляется душа, как у человека. Просто твой мозг, нервы, опыт, страх и доверие соединяются с машиной в одну систему. И тогда ответы начинают приходить раньше мыслей.

У меня это однажды выразилось проще. Я называл его Летун. И иногда казалось, что он отвечает.

— Башня, высота семнадцать пятьсот, скорость два и три.

— Принято, «Кошмар-один». Параметры в норме.

«Что, сажаешь, Летун?» Мысль была не моей. Или моей, но не совсем.

Я почувствовал мягкое спокойствие. Уверенность в силе. Ту самую силу, которую невозможно остановить, если она однажды набрала ход.

— Привет, Летун, — мысленно сказал я.

Конечно, он не мог ответить. Он же просто машина.

«Ты скучал?»

Я едва не выругался вслух.

— «Кошмар», скотина… это ты?

Если бы я произнёс такое по открытому каналу, меня могли бы списать не по ранению, а по психиатрии. Хотя… с другой стороны, почему бы не дать бортовому интеллекту голос? Нормальный, человеческий. Чтобы пилот не выглядел идиотом, разговаривая сам с собой.

После посадки намекну Соколову. Если не решат, что я окончательно поехал.

— «Кошмар-один», что скажете о пилотировании? — раздалось в наушниках.

Я усмехнулся.

— Сейчас увидим.

— Подполковник, нет! — голос диспетчера сразу стал напряжённым. — Не с этой высоты и не на такой скорости. На машине ещё нет термопокрытия.

Они слишком хорошо меня знали. И плохо — если думали, что это остановит.

— Понял, — сказал я.

И перевёл машину в пике. Нос вниз. Корпус пошёл за ним. Скорость начала расти. Высота таяла. Мы входили в падение, как сверло в металл.

Семнадцать.

Пятнадцать.

Двенадцать.

Десять.

На восьми тысячах я начал выводить. Не резко — рано ещё ломать новую машину. Но достаточно, чтобы понять, где у неё предел.

Горизонт вернулся. Высота — шесть с половиной. Я сразу дал серию фигур: бочка, переворот, уход в сторону, крутой доворот, снова набор.

И только когда зуммер начал настойчиво пищать о перерасходе топлива, до меня вдруг дошло. Я не на Су-60М.

Не на своём привычном истребителе, где максимальная взлётная — около тридцати пяти тонн, а сухая масса меньше двадцати. Я на «Кошмаре-один».

На машине весом сто восемнадцать тонн. С полной взлётной — под сто сорок. А пилотируется он почти так же.

Не совсем. Конечно, нет. Массу не обманешь. Инерция есть инерция. Но эта махина, почти втрое длиннее и в разы тяжелее моего истребителя, выполняла фигуры так, будто инженерная наглость наконец догнала фантазию.

Им удалось. Эта здоровенная тварь летала как истребитель.

— Башня?

— Слушаем, «Кошмар-один».

— Предел по эксплуатационным перегрузкам?

На том конце связи повисла неприятная пауза.

— Тихон Тихонович, что вы задумали?

— Я задал вопрос.

— Тринадцать-пятнадцать G, но это расчётные показатели.

— За десять постараюсь не выходить. Сам не выдержу.

— Подполковник…

Я отключился от их тревоги. Не от связи — от тревоги. Мне нужно было понять главное: не как машина летает в рамках программы, а что она сделает, когда рамки треснут. В бою никто не спросит, нанесено ли термопокрытие и удобно ли пилоту сегодня испытывать перегрузки. В бою ты либо знаешь свой самолёт, либо становишься дымом на горизонте.

Я задрал нос. Мне нужен был воздух потоньше. Меньше сопротивление — меньше лишняя нагрузка на конструкцию.

Пятнадцать тысяч. Скорость два и семь. Я вывел машину в горизонт.

— Попробуем, — сказал я.

Резкий бросок с потерей высоты на левое крыло. Доворот. Выравнивание. И сразу свечой вверх. В глазах потемнело. На секунду мир сжался до приборов и узкой полосы сознания. Тело налилось свинцом.

— «Кошмар-один», сердечный ритм нестабилен, — резко доложили с земли.

— Нормально всё, — выдавил я. — Просто волнуюсь.

«Врёшь красиво», — будто усмехнулось внутри.

Кувырок через кабину. Потом — стрелой вниз.

— Ну что, «Кошмар», вывезем этот фокус? — мысленно спросил я в никуда.

«А куда мы денемся? Сделаем в лучшем виде».

Я похолодел. Он ответил. Не прибор. Не программа. Не голос в наушниках.

Или я сам себе ответил так, как привык за время полётов на первом «Кошмаре». Неважно. Абсолютно неважно. Потому что для пилота грань между интуицией и машиной иногда тоньше волоса. Главное — результат.

Он вернулся.

— Вернулся, засранец?

«Я же говорил: выживи. А я уж потом как-нибудь вернусь».

Скорость в пике росла.

Три и шесть.

Три и девять.

Четыре и два.

Пора.

— Стиснем зубы…