Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель. Книга 3 (страница 17)

Я потянул ручку на себя. Рвануло так, что мир стал красно-чёрным. Казалось, позвоночник сейчас просыплется в трусы, как выражались старые лётчики. Кресло вдавило в спину, грудь сжало, дыхание стало коротким. Я держал. Машина держала.

Мы вышли. Высота — безопасная. Курс — стабильный. Конструкция — жива.

Я выдохнул.

— «Кошмар», ты как?

«Жёстко. Но терпимо».

— Дожили, — пробормотал я. — Разговариваю с самолётом.

«Лучше со мной, чем с врачами».

Вот тут я чуть не рассмеялся. Предки говорили, что это нормально. Может, и правда нормально. Во всяком случае, гораздо нормальнее, чем пытаться объяснить на земле, почему ты доверяешь машине больше, чем некоторым людям.

Хватит. Первое знакомство состоялось. Я включил связь.

— Башня?

— Слушаем, ТТ.

В голосе диспетчера было облегчение, раздражение и желание убить меня лично.

— Дайте полосу. Сажусь.

— Садитесь, ТТ. Ведём.

Посадка вышла мягче, чем я ожидал. Машина не плюхнулась, не стала бороться с полосой, не потащила меня массой. Она села тяжело, но послушно. Как зверь, который признал поводок — временно.

Когда я открыл фонарь, дождь уже почти прекратился. У трапа стояли Соколов, техники, несколько инженеров и люди с такими лицами, будто они одновременно хотят поздравить меня и написать рапорт о моём немедленном отстранении.

Я снял шлем. Соколов подошёл первым.

— Ну?

— Летает.

— Это я видел.

— Нет, — сказал я, глядя на серый корпус. — Вы не видели. Пока не видели.

Он понял.

— Машина приняла вас?

Я усмехнулся.

— Рано говорить.

«Врёшь», — тихо отозвалось внутри.

Я сделал вид, что не услышал.

***

Полёты временно прекратили. На «Кошмар-один» ещё нужно было нанести термопокрытие. Процесс долгий, занудный и неизбежный. Без него лезть в настоящие скоростные режимы было нельзя. Даже я это понимал.

Учений пока не предвиделось. Боевых вылетов тоже. В части установилась странная передышка: вроде все заняты, но главная интрига спрятана в ангаре под слоями технологической подготовки.

Я пытался использовать время с умом. Разбирал записи полёта. Смотрел телеметрию. Спорил с Соколовым о том, нужен ли бортовому интеллекту голосовой интерфейс.

— Вы хотите разговаривать с машиной? — спросил он с подозрением.

— Я уже разговариваю.

— Это я и боюсь услышать в официальном докладе.

— Тогда напишите иначе: для снижения когнитивной нагрузки пилота при предельных режимах требуется персонифицированный голосовой канал взаимодействия.

Соколов посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы только что назвали разговоры с самолётом снижением когнитивной нагрузки?

— Звучит научно.

— Звучит опасно убедительно.

Но потом всё же записал. Параллельно я старался вернуть тело в норму. Тренировки, дыхание, восстановление после ранений. Врачи ворчали, что я тороплюсь. Я соглашался, кивал и продолжал торопиться.

И тут меня подвёл нос. Сначала я не придал этому значения. Обычный насморк. Осень, сырость, после госпиталя иммунитет мог шалить. Аллергии у меня вроде ни на что не было, но соплей стало столько, будто организм решил компенсировать все месяцы, когда я дышал через трубки и повязки.

Через пару дней это начало раздражать. Не больно. Не опасно. Просто унизительно. Ты только что гонял стосорокатонного монстра по небу, а потом сидишь в кабинете и шмыгаешь носом, как курсант после наряда под дождём.

Недолго думая, я зарулил в медпункт. И уже в коридоре почувствовал тот самый металлический привкус во рту.

Я остановился. Нет. Только не сейчас.

Сначала было именно это — вкус металла. Потом лёгкая волна холода внутри. Не боль ещё. Не приступ в полную силу. Но предвестник. Тот самый, который я уже знал.

Третий. Последний. Не кстати, конечно. Хотя смерть вообще редко выбирает удобное время.

Надо было дотянуть до туалета или до процедурной, вскрыть футляр и сделать укол. Быстро. Без объяснений. Без врачебного совета. Так, как со слов матери велел дед Егор. Так, как мать заставила меня повторить перед выпиской раз двадцать.

Я вытащил из внутреннего кармана металлический тубус. Руки уже начинали слабеть. В этот момент меня увидела медсестра.

Молодая, рыжеватая, с усталыми глазами человека, который за смену услышал слишком много жалоб и слишком мало благодарностей.

— Вам плохо?

— Мне надо сделать укол, — сказал я. — Срочно.

— Проходите к врачу. Там сделают.

— Нет. Сейчас.

Но язык уже слушался хуже. В голове шумело. Я сделал шаг, второй — и понял, что спорить больше не смогу. Медсестра подхватила меня под локоть с неожиданной силой.

— Держитесь. Сейчас.

Она довела меня до кабинета. За столом сидела военный врач в звании старшего лейтенанта. Высокая женщина с тёмно-каштановыми волосами, убранными под медицинский колпак. При моём появлении она подняла глаза — и странно замерла.

— Тихон Тихонович? — сказала она. — Что-то стряслось?

В её голосе было не просто дежурное удивление. Она меня знала.

Медсестра быстро объяснила:

— Ему надо сделать укол. Вот у него шприц и флакон. Ему плохо.

Я уже еле стоял на ногах. Врач взяла флакон, повертела в руках, пытаясь найти название. Названия не было. Только прозрачная жидкость с едва заметным желтоватым оттенком.

— Что это за препарат?

— Противоядие, — выдохнул я.

Глаза начали закатываться.

— Какое ещё противоядие? — нахмурилась врач. — Змей у нас здесь нет. Что вы приняли?