Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель. Книга 3 (страница 14)

— Командир, больше так не пропадайте!

Я пытался отвечать, но горло сжало. Странное чувство: ты лежал месяцами, учился заново вставать, думал о смерти, о Валентине, о ребёнке, о том, кто стрелял тебе в спину, а потом приезжаешь — и видишь людей, для которых твоё возвращение настоящий праздник.

Не торжество. Не мероприятие. Праздник.

Авдеев подошёл последним.

— Подполковник Пайк, — сказал он официально, но глаза у него были тёплые, — с прибытием.

Я выпрямился насколько мог.

— Прибыл для дальнейшего прохождения службы.

— Вижу. Только без геройства. Врачи мне всё расписали. Пока будете работать головой, а не телом.

— Голова на месте.

— Это мы ещё проверим.

Он протянул руку. Я пожал. И в этот момент понял: моя прежняя жизнь не вернулась. Она не могла вернуться. Валентина умерла. Где-то был мой ребёнок — живой или нет, я ещё не знал. Кто-то организовал атаку. Кто-то хотел, чтобы я не заговорил. В кармане у меня лежал металлический футляр с двумя флаконами противоядия, потому что последний приступ мог случиться в любой момент.

Но я стоял на ногах. Я снова был в части. Рядом были люди, которые верили мне. А значит, впереди была не только боль. Впереди была работа.

И ответы, которые я собирался найти.

Глава 3. Испытания снова начались

Я думал, что после госпиталя мне дадут хотя бы немного времени привыкнуть к собственной коже. Ошибался.

Жизнь, если ты однажды связал её с небом, редко спрашивает, готов ли ты. Она просто открывает ангар, выкатывает на бетон очередного зверя и говорит: «Ну что, подполковник, посмотрим, живой ты или только числишься?»

Испытания начались снова.

Сначала всё было почти буднично. Бумаги, допуски, медицинские ограничения, разговоры с начальством, осторожные взгляды техников. Все пытались делать вид, что ничего особенного не произошло, но я видел: они следят за мной. Не из недоверия — из страха. Слишком недавно я лежал между жизнью и смертью. Слишком недавно меня списали бы в потери, если бы мать не нашла землянку деда Егора.

В кармане кителя всё ещё лежал металлический футляр с последними флаконами противоядия и шприцем. Два приступа уже были. Третий должен был прийти когда угодно.

И именно поэтому, наверное, я особенно остро чувствовал каждую минуту. Когда тебе оставляют долг смерти, ты либо начинаешь бояться каждого вдоха, либо, наоборот, становишься жадным до жизни. Я выбрал второе. По крайней мере, старался убедить себя, что выбрал.

В тот день Соколов вызвал меня без объяснений.

— Тихон Тихонович, зайдите в сборочный цех, — сказал он по внутренней связи. — Есть что показать.

По его голосу я сразу понял: речь не о бумагах.

Соколов вообще был человеком сухим. Если он говорил «есть что показать», значит, где-то под крышей цеха стояло нечто такое, из-за чего у инженеров дрожали руки, а у пилотов начинало чесаться под лопатками.

Я вспомнил его старую фразу: «Строят второй такой же, как ваш “Кошмар”». Тогда я не придал этому особого значения. После гибели первой машины мне казалось почти кощунством говорить о второй. «Кошмар» был не просто самолётом. Для меня он успел стать живым. Не по документам, не по техническим актам, а по тому странному, почти наследственному чувству, о котором говорили отец и дед. Настоящий лётчик не управляет машиной — он с ней договаривается.

А с «Кошмаром» мы успели договориться. Потом он умер. Или я так думал.

Мы с Соколовым поднялись на балкончик сборочного цеха. Металлическая лестница звенела под ногами. Внизу пахло машинным маслом, озоном, нагретым металлом и свежей краской. За огромными воротами серел осенний день. Под потолком гудели лампы, и в их холодном свете стояла новая машина.

Я остановился. Сначала мне показалось, что я смотрю на своего «Кошмара». Тот же силуэт. Та же хищная линия фюзеляжа. Те же массивные корневые наплывы крыла. Та же угроза, застывшая в неподвижности. Но уже через секунду я понял: нет. Это был не он.

Машина выглядела как «Кошмар», но что-то в ней было другим. Не сразу объяснимым. Будто перед тобой стоит человек, которого ты давно знаешь, но у него изменился взгляд. Черты лица те же, голос тот же, а внутри поселилось что-то новое, более холодное, более взрослое, более опасное.

Первым делом в глаза бросилась кабина. Она была двухместной.

Я посмотрел на Соколова.

— Кто стрелок?

Свою кандидатуру в качестве кого-либо, кроме пилота, я даже не рассматривал. В этой машине я мог быть только первым номером. Не из гордости. Из необходимости. Такого зверя нельзя отдавать человеку, который его не чувствует.

Соколов усмехнулся.

— Кого назовёте.

— То есть вы опять решили сначала построить монстра, а потом спросить, кто на нём полетит?

— Мы решили построить машину, которая сможет выполнить то, что первая не успела.

Я медленно повернулся к самолёту. Он был темно-серым. Не чёрным, как мой прежний «Кошмар», а именно серым — цветом мокрого гранита перед бурей. От этого он казался ещё тяжелее. Ещё злее.

— Я хочу осмотреть машину, — сказал я.

И сам удивился своему голосу.

Он прозвучал не как просьба. Скорее как необходимость.

Мы спустились вниз. Чем ближе я подходил, тем сильнее становилось ощущение, что иду не к технике, а к бойцовой собаке, которая пока лежит спокойно, но смотрит на тебя из-под век и решает, признавать ли хозяином.

Даже мне эта машина внушала страх. Не панический, не трусливый — другой. Уважительный. Такой страх испытываешь перед морем в шторм, перед горным обрывом, перед оружием, которое может спасти тебя или убить, если дрогнет рука.

Я провёл ладонью по поверхности фюзеляжа. Когда-то так же гладил обшивку первого «Кошмара», когда он ещё не был моим «Летуном». Тогда машина казалась грубой, недоведённой, будто собранной на пределе человеческой наглости. А эта…

На ощупь — зеркало. Иначе не скажешь. Ни стыка. Ни шва. Ни перехода. Поверхность была цельной, гладкой, почти нереальной. Пальцы скользили по ней, не находя ни одного привычного признака сборки. Как будто корпус не собирали из элементов, а вырастили целиком.

— А как же тепловые расширения? — я повернулся к Соколову. — Где швы? Где компенсационные зоны? Уплотнения? Или вы решили, что физика — это мнение, а не закон?

Соколов положил мне руку на плечо.

— Подполковник, ваша прошлая машина дала нам много знаний. Больше, чем мы могли рассчитывать. Мы учли почти всё.

— Почти?

— Абсолютных слов в авиации лучше избегать.

— Разумно.

— Эта машина другая. Внешне похожа, да. Но конструкция переработана. Материалы другие. Система управления другая. Тепловые деформации распределяются иначе. Мы сделали выводы из всего, что происходило с первым «Кошмаром».

— То есть вы хотите сказать, что он погиб не зря?

Соколов помолчал.

— Я хочу сказать, что без него эта машина никогда бы не появилась.

Я снова посмотрел на серого монстра.

— Вам только надо научить её летать, — добавил Соколов.

Вот так просто. Будто речь шла о молодом жеребце, а не о стотонной боевой машине, которая могла превратить бетонную полосу в надгробие, если что-то пойдёт не так.

Я медленно выдохнул. Ну что ж. Одного монстра я уже оживил. Попробуем и этого поднять на крыло.

Утром моросил мелкий осенний дождь. Не лил — именно моросил. Висел в воздухе серой пылью, оседал на бетоне, на касках техников, на стёклах машин, на обшивке нового «Кошмара». От этого его тёмно-серый корпус казался живым, будто зверь вспотел перед прыжком.

Тягач медленно, почти нехотя, выкатил машину из ангара. В этот момент цеховой свет остался позади, и самолёт впервые оказался под настоящим небом.

Я стоял у кромки полосы и смотрел. Вот он. Сын «Кошмара». Не копия. Не замена. Не памятник. Наследник.

Красные звёзды на килях. Эмблема ВВС России. Огромные размеры. Пока ещё сложенные крылья. Хищные наплывы, будто мышцы под кожей. Даже на буксире, без работающих двигателей, он выглядел так, словно уже несёт смерть всему сущему.

Рядом суетились люди, но на фоне машины они казались маленькими. Заправщик подошёл первым. Потом второй. Потом третий. Я усмехнулся.

— Аппетит хороший.