Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель. Книга 3 (страница 4)
— Не начинай…
— Нет, ты послушай.
— Мы уже говорили об этом.
— Нет, не говорили. Ты говорил мне про поиски, про собак, про прочёсанный радиус, про госпитали, про морг, про ДНК. А я тебе говорю о другом.
Она подошла ближе.
— Тихон, я чувствую, что он жив. Не спрашивай: «Как?» Всё равно не скажу, потому что не знаю. Просто знаю. Здесь знаю.
Она прижала ладонь к груди.
— Моё сердце не даёт мне сидеть. Оно ноет, щемит, тянет. Будто он где-то там и ждёт. Будто ему нужна помощь. И если я не пойду сейчас, будет поздно.
Тихон Дмитриевич медленно поднялся.
— Ты хочешь ехать туда?
— Да.
— На место катастрофы?
— Туда именно.
— Но они там всё облазили. Всё, понимаешь? Собаки, группы, беспилотники, военные, полиция. Двадцать километров во все стороны. Ничего не нашли.
— Потому что с ними не было меня.
Он хотел ответить резко, но не смог. Она стояла перед ним не слабая, не растерянная, не сломленная. В её лице было отчаяние, но за отчаянием — сила, которую нельзя было остановить приказом.
— Моё сердце подсказывает, — продолжила она тише. — Он там. Недалеко от аварии. Может, не прямо на поле, может, в стороне. Но там. Если я не приду к нему сейчас, он может погибнуть. Если тебя не отпустят, покажи мне то место на карте. Я пойду туда пешком.
— Пешком? — он почти испугался. — Ты с ума сошла?
— Возможно.
— Там десятки километров.
— Значит, буду идти десятки километров.
— Ты не знаешь местность.
— Узнаю.
— Там оцепления, посты, следователи…
— Значит, пройду мимо них.
— Тебя задержат.
— Тогда скажу, что ищу сына.
Он отвернулся и провёл ладонью по лицу.
— Господи…
Она подошла к нему и взяла за руку.
— Тихон, если бы ты так чувствовал, я бы не остановила тебя. Я бы пошла рядом.
Он посмотрел на неё. Долго. В этих глазах было всё: усталость, страх, любовь, злость на бессилие, и ещё — та самая надежда, которой он запрещал себе верить.
— Подожди, — сказал он наконец. — Не горячись. Соколов нам здесь не поможет.
— Почему?
— Потому что он сам весь на нервах. Он уже сделал всё, что мог, и даже больше. Но сейчас нам нужен не приказ искать, а возможность попасть туда. Официально. Без скандалов. Без задержаний.
— К кому идти?
— К командиру части. К полковнику Авдееву.
— Он нас примет?
Тихон Дмитриевич коротко усмехнулся, но усмешка вышла горькой.
— Если не примет, я войду без приглашения.
Полковник Авдеев принял их сразу.
Секретарь только успела подняться из-за стола, когда Тихон Дмитриевич уже назвал себя и сказал, что разговор срочный. Через минуту дверь кабинета открылась, и сам Авдеев вышел им навстречу.
Он был человеком немногословным, плотным, с усталым лицом и очень внимательными глазами. После катастрофы он почти не выходил из штаба. На его столе лежали сводки, карты, распечатки, списки погибших и раненых, доклады следователей. В последние дни он тоже постарел — не внешне, а внутренне.
— Проходите, — сказал он. — Оба.
В кабинете пахло бумагой, кофе и табаком, хотя курить там давно было запрещено. На стене висела карта района катастрофы. На ней красными отметками были обведены места падения вертолётов, синими линиями обозначены маршруты поисковых групп, карандашом нанесены возможные направления отхода.
Мать Пайка увидела карту и остановилась. Её сердце болезненно дёрнулось. Она не знала этих мест, никогда там не была, но почему-то одно лишь их изображение вызвало в ней странное ощущение: будто кто-то тихо позвал издалека.
Авдеев заметил это.
— Садитесь.
Она не села.
— Товарищ полковник, мне нужно попасть туда.
Авдеев перевёл взгляд на Тихона Дмитриевича.
— На место катастрофы?
— Да, — ответила она сама. — Сейчас.
Полковник несколько секунд молчал.
— Понимаю ваше состояние, но…
— Нет, — перебила она. — Вы не понимаете.
Тихон Павлович хотел остановить её, но Авдеев поднял руку.
— Пусть говорит.
Она повернулась к нему полностью.
— Я мать. Может быть, для вас это звучит не как довод. Может быть, в рапорте так не напишешь. Но я чувствую, что мой сын жив. Он там. Недалеко от места аварии. Ваша поисковая операция прошла мимо него.
Авдеев не изменился в лице, но взгляд стал острее.
— Мимо?
— Да.
— Мы прочесали весь район.
— Не весь.