Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель. Книга 3 (страница 3)
— Я сказал, что забирать его не буду.
Семёнов промолчал.
— Не хватало мне здесь, в доме, видеть этого ублюдка, из-за которого умерла моя дочь.
Он резко отвернулся, будто сама мысль была физически неприятна.
— Там оформят отказ. Потом дом малютки. Потом детский приют. Меня это больше не касается.
— Но он же…
— Что?
Полковник осёкся. Несколько секунд они смотрели друг на друга.
— Ничего, — сказал Семёнов.
— Вот именно. Ничего.
Дмитрий Иванович провёл ладонью по лицу. На мгновение он показался очень старым. Не генералом, не человеком власти, не тем, кто привык решать чужие судьбы, а просто отцом, у которого забрали дочь и оставили вместо неё ребёнка, в котором он видел не кровь Валентины, а вину Пайка.
— Больше не спрашивай меня об этом, — сказал он. — Никогда. Понял?
— Так точно.
— Иди. И глядите в оба.
Полковник выпрямился.
— Если он появится…
— Нет, — перебил генерал.
Семёнов замолчал. Дмитрий Иванович медленно поднял глаза.
— Он должен появиться. Такие твари, как он, так просто не умирают.
Он замолчал, потом добавил:
— А когда появится — я хочу знать об этом первым.
— Будет исполнено.
— Всё. Свободен.
Семёнов отдал честь. На этот раз Дмитрий Иванович не остановил его. Полковник повернулся, подошёл к двери, открыл её и вышел из кабинета. В коридоре было темнее, чем прежде. Охранник ждал у стены, молча провёл его к выходу.
Когда дверь квартиры закрылась, Дмитрий Иванович остался один. Он ещё долго сидел в кресле, не включая свет.
За окном внизу завелась машина Семёнова, фары скользнули по стене дома и исчезли за воротами. Потом снова стало тихо. Генерал медленно повернул голову к фотографии Валентины.
Она улыбалась ему из прошлого — молодая, живая, упрямая. Он смотрел на неё и пытался удержать в памяти её голос. Но вместо голоса всё сильнее слышал другое: короткие доклады, сухие факты, слова Семёнова.
«Пайк пропал без вести».
«Тело не найдено».
«Среди выживших нет».
«Среди погибших нет».
Дмитрий Иванович сжал кулак.
— Ничего, — прошептал он. — Я найду его.
В квартире снова стало тихо. Но это уже была не тишина траура. Это была тишина охоты.
Глава 1. Материнское сердце
Ожидание оказалось страшнее самого известия. Когда сообщили о катастрофе, всё было ясно хотя бы в одном: произошло несчастье. Был взрыв, был огонь, были погибшие, были раненые, были списки, в которых люди искали знакомые фамилии так, будто от порядка букв зависела жизнь.
Потом пришло другое. Пайка не было среди выживших. Пайка не было среди погибших.
Пайка не было в госпитале, не было в морге среди опознанных, не было среди тех, кого можно было назвать по лицу, жетону или документам. Он словно исчез между двумя взрывами, между дымом и землёй, между жизнью и смертью.
Официально это называлось: без вести пропал. Для матери эти слова ничего не объясняли. Они только мучили.
В первые дни она держалась. Слишком ровно, слишком спокойно, будто сама себя приказом заставила не падать. Ходила в штаб, разговаривала с людьми, слушала доклады, задавала вопросы. Она не плакала при посторонних. Не позволяла себе дрожать. Не позволяла голосу срываться.
Но ночами всё менялось. Ночью дом становился огромным и пустым. Каждый звук казался ей шагом в коридоре. Каждый шорох — движением за дверью. Иногда ей мерещилось, что в прихожей скрипнул пол, как раньше, когда сын возвращался поздно и старался не разбудить родителей. Она поднимала голову, вслушивалась, ждала.
Тишина отвечала ей тишиной. Она ложилась, закрывала глаза и снова видела поле катастрофы, хотя сама там не была. Видела обломки, дым, людей в форме, носилки, чёрные мешки. Видела сына, который лежит где-то в траве, один, раненый, не способный подняться. Видела, как он зовёт её, но голос не может выйти наружу.
Иногда она просыпалась от собственного шёпота:
— Тиша…
Потом садилась на кровати и прижимала ладонь к груди. Там, внутри, что-то болело. Не сердце даже — глубже. Там, где у матери всегда остаётся невидимая нить, связывающая её с ребёнком, каким бы взрослым он ни стал, сколько бы погон ни носил, сколько бы раз ни уходил в небо. Эта нить не рвалась. Она натягивалась всё сильнее.
Сначала боль была тихой, ноющей. Потом стала почти физической. Будто кто-то изнутри тянул её вперёд, к двери, на улицу, к дороге, туда, где всё случилось.
Все ждали ДНК. Экспертиза должна была поставить точку. Или подтвердить худшее. Или дать надежду. Но мать Пайка чувствовала: если она дождётся этой точки, будет поздно.
Она не могла объяснить, откуда это знала. Просто знала.
На пятый день после того, как пришло сообщение о результатах поисков, она окончательно перестала спать. Ходила по комнатам, останавливалась у окна, возвращалась на кухню, забывала, зачем пришла. Пыталась налить чай — и не допивала. Открывала шкаф — и закрывала. Брала в руки фотографию сына, сделанную ещё до всех этих событий, где он стоял у самолёта, чуть прищурившись от солнца, и смотрел в сторону, будто фотограф был неинтересен, а вот небо — да.
Она долго смотрела на этот снимок. Потом вдруг поняла: больше не выдержит.
В соседней комнате сидел её муж.
Тихон Дмитриевич за последние дни тоже изменился. Всегда прямой, крепкий, собранный, он словно осел внутрь себя. Не сгорбился — нет, военная выправка всё ещё держала его плечи. Но в глазах появилась пустота, от которой становилось страшно.
Когда-то его знали как легенду авиации — «ТК».
Так его называли не только в части. О нём рассказывали истории молодым лётчикам. Его вспоминали как человека, который мог посадить машину там, где другие даже не стали бы пытаться. Он был из тех, кто не теряет управление ни в грозу, ни при отказе системы, ни тогда, когда смерть уже сидит рядом в кабине и улыбается.
Теперь этот человек сидел за столом, смотрел в одну точку и ждал звонка из лаборатории. Ждал, как ждут приговор.
Она остановилась на пороге.
— Тихон.
Он не сразу поднял глаза.
— Что?
Она вошла в комнату.
— Я больше не могу ждать.
Он посмотрел на неё внимательнее. В её голосе было что-то такое, после чего он мгновенно собрался. Не как муж даже — как лётчик перед аварийной ситуацией.
— Что случилось?
— Я чувствую, что он жив.
Он закрыл глаза.